Страница 9 из 174
— Ты только что приехал? — спросила она, чуть склонив голову набок.
— Я… не знаю.
— Тогда смотри. Иногда ответ приходит не сразу.
Она тихо прошла мимо, растворяясь в потоке прохожих. Ян остался стоять, всё так же цепляясь за слово «здесь» — единственное, что хоть как-то связывало его с этим странным, слишком настоящим миром.
«Что я помню?», — Ян открыл глаза, и мир словно обострился: все детали стали ещё резче, цвета — темнее, даже тени казались ощутимыми.
Дома, потемневшие от времени и сырости, возвышались над ним, как строгие надзиратели, которым не до человеческих тревог. Люди проходили мимо, точно видели только то, что им было положено, и ничуть больше. Ян ощущал себя не просто невидимкой — его будто вычеркнули из городских списков, вытерли с доски, на которой рисуют маршруты трамваев и планы кварталов.
«Что я делал?» — цеплялся он за обрывки воспоминаний.
Машина… Дождь… Свет… Всё обрывалось на самом интересном месте, как забытая фраза в длинной телеграмме.
— Думай, — шептал он, и голос терялся в шуме улицы, становясь слабее с каждым повтором.
Боль от впившихся в ладони ногтей чуть помогла собраться, вернуть кусочек контроля. Но мысли, как и прежде, уплывали, оставляя за собой пустоту и неясные тени страха. Страх этот был не бурный — не тот, что заставляет бежать, а вязкий, тяжёлый, глухой, от которого ноги становятся ватными, а голова — тяжёлой.
Ян стоял посреди тротуара, цепляясь пальцами за рукав куртки, как за единственную нитку, связывающую его с прошлым. Но всё вокруг давило настоящим: булыжники были настоящие, стены — настоящие, прохожие — настоящие, и всё это было не его. Всё будто происходило за толстым стеклом — он мог видеть, слышать, даже почти дотронуться, но остаться внутри не мог.
Хотелось закрыть глаза, спрятаться, но не получалось. Пот стекал по лицу, оставляя на губах солёный привкус чужой тревоги, и воздух резал горло тягучим, влажным дымом. Всё казалось перенасыщенным: запахи, звуки, даже свет. Всё давило.
«Где я?», — эта мысль вспыхнула внутри, как искра, но не принесла ни тепла, ни ответа.
Он смотрел на вывески, на окна — всё было как будто из прошлого. Ни одной рекламы, ни одного яркого экрана, ни автомобильного гула, ни смартфонов в руках. Мозг лихорадочно придумывал объяснения: розыгрыш, эксперимент, массовая инсценировка. Но даже эти фантазии разбивались о слишком уж настоящие детали. Это не шутка. Это не кино.
Рядом кто-то негромко произнёс:
— Похоже, ты всё ещё не веришь, что это правда?
Ян оглянулся — рядом стоял тот самый мальчишка с портфелем и бутылкой молока. Он смотрел на Яна с любопытством и чуть ироничной терпимостью, как младший брат на взрослого, который не умеет чинить розетку.
— Иногда реальность хуже, чем кажется, — добавил мальчишка, — но от этого она не становится менее настоящей.
Он пожал плечами и побрёл дальше по мостовой, ловко лавируя между прохожими.
Ян ещё раз оглядел улицу. Всё вокруг по-прежнему оставалось таким же — слишком ярким, слишком грубым, слишком настоящим. Только теперь он знал: искать оправдание бесполезно. В этом мире всё было на своём месте. Только он — по-прежнему не понимал, на каком.
Ян снова провёл языком по губам — тщетно. Они оставались сухими, словно даже слюна здесь действовала по другим законам.
«Это сон», — выдохнул он почти неслышно, но слово не имело никакой силы: улица не дрогнула, прохожие не исчезли, всё осталось на своих местах.
Он с недоверием ощупал своё пальто. Ткань оказалась грубой, словно её шили не для комфорта, а для того, чтобы выдержать встречу с самым суровым ветром. Ян вспомнил, как ещё недавно торопливо накидывал свой привычный лёгкий плащ, радовался непромокаемому капюшону — сейчас же на нём висела чужая, тяжёлая, почти ритуальная вещь. Она была настоящей. Такой настоящей, что хотелось скинуть её и выбежать на улицу в одной рубашке, только бы почувствовать себя самим собой. Но пальто упрямо не снималось, как будто оно выбрало Яна, а не он его.
«Я не могу быть здесь…», — мысль, едва тёплая, стала быстро холодеть, расти внутри, заполнять всё пространство.
Каждый её оборот звучал громче, чем предыдущий, и Ян ощутил, как не его губы шевелятся, но звука не выходит: он был для этого мира немым. Вглядывался в прохожих — они были слишком заняты собственными дорогами, своими непривычными делами. Его отсутствие тут не тревожило никого: этот мир прекрасно обходился без Яна, без его привычек, без его сомнений.
Тело сковал озноб, холод расползся откуда-то изнутри, невидимый и неотвязный. Ян машинально обхватил себя руками, но согреться не получилось — это был не тот холод, против которого помогают куртки и батареи. Это был холод откровения: он не принадлежит этому времени, этой реальности, этому странному театру, где все роли уже распределены, а его имени в программке нет.
Он прислонился к стене, почувствовал, как ноги становятся ватными. Дыхание участилось, превратилось в короткий, рваный шёпот. Ян почти не надеялся услышать ответ, когда произнёс:
— Где я? Как мне вернуться?
— А зачем тебе возвращаться? — раздался рядом новый голос.
Ян вздрогнул, повернув голову. Рядом стоял юноша лет двадцати, с усталым лицом и пытливым взглядом, как у человека, который слишком много видел для своих лет.
— Я не… — Ян замялся.
— Ты здесь. Пока не поймёшь, зачем, никуда не уйдёшь, — тихо сказал юноша, словно повторял выученную фразу.
Он кивнул, будто подбадривая, и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь, исчезая за поворотом.
Ян остался у стены — не согретый, не понятный, с тем же вопросом в груди. Только теперь он знал: этот вопрос слышит кто-то ещё. Но отвечать всё равно никто не спешил.