Властелины прошлого

— Вы недавно здесь?

Николай Иванович стоял рядом, немного в стороне, с выражением лица, которое трудно было разобрать. Ян едва ли мог повернуться и разглядеть его как следует, но что-то в его позе казалось неестественным. Напряжённость? Интерес? Или он сам ещё не решил, на чьей он стороне?

— Да, — Ян ответил ровно, без излишней уверенности, но и без сомнения.

Чиновник чуть кивнул, как будто проверяя, насколько естественно звучит этот ответ.

— Но, говорят, ваш опыт значительно выше того, что можно ожидать от врача вашего возраста.

«Говорят».

Ян внутренне усмехнулся. Конечно, говорят. У людей невероятное умение говорить, особенно когда дело касается тех, кто хоть на шаг выбивается из общей картины. И ведь чем больше говорят, тем крепче вязнет человек в этих словах, как муха в липкой паутине — и если даже сначала он мог свободно шевелить лапками, то вскоре начинает понимать, что уже не может дёрнуться.

Но Ян лишь слегка повёл плечами, будто этот вопрос не значил ничего особенного.

— Просто много практики.

Чиновник чуть приподнял брови. Ян видел этот едва заметный жест — не удивление, нет, скорее заметку про себя. Как если бы он сложил очередную бумажку в мысленное досье, где записывал каждое слово, каждую интонацию.

— Иногда ситуации требуют нестандартного подхода, — добавил Ян, уже с лёгкой, почти вежливой улыбкой, словно бы сам удивляясь тому, что приходится объяснять столь очевидные вещи.

Чиновник медленно перевёл взгляд с него на Николая Ивановича, будто бы ждал подтверждения. Ян уловил этот момент, но не повернул голову — если бы он посмотрел сейчас на заведующего, это могло бы выглядеть так, будто он ищет поддержки, будто нуждается в том, чтобы кто-то за него поручился. А это была бы ошибка.

Николай Иванович чуть повёл бровью, словно раздумывая. Затем кивнул.

— Да, доктор Мстиславских… действительно работает быстро. Иногда неожиданно.

«Ох, это прозвучало не так, как мне хотелось бы».

Ян подавил желание вздохнуть. Слова заведующего можно было трактовать как угодно, и чиновник, без сомнения, трактовал их именно так, как ему было нужно.

Теперь он уже не просто слушал — он изучал.

«Это уже не просто разговор. Он хочет понять, кто я такой. Он уже знает обо мне больше, чем я хотел бы. И если он сомневается — значит, кто-то уже посеял это сомнение».

— Что ж, посмотрим, — наконец произнёс чиновник и, улыбнувшись — почти незаметно, почти рассеянно, — перешёл к следующему вопросу.

«О, я уверен, что вы посмотрите. В этом у меня нет сомнений».

— Ну что ж, — наконец произнёс чиновник, хлопнув блокнот о ладонь. В этом жесте было что-то неприятно-размеренное, словно судья, наигравшись с судебным молотком, оттягивает момент оглашения приговора. Ян чувствовал, как холодеет воздух вокруг, хотя могло быть и наоборот — это его собственная кровь, отяжелевшая от напряжения, стыла в жилах, оставляя кожу нечувствительной.

Чиновник скользнул взглядом по операционной, по стенам, по свету, по людям, но дольше всего — по Яну.

— Интересный у вас коллектив. Будем следить за работой.

«Будем следить».

Ян мысленно повторил эти слова, как пробует на вкус не слишком свежую пищу: что это? Намёк? Предупреждение? Или, может быть, всего лишь привычная фраза, оставляющая после себя больше вопросов, чем ответов? И разве можно было сказать что-то хуже? Громкое обвинение — это по крайней мере конкретно, это бой, который можно принять, фронт, который можно оборонять. А это? Это петля, заботливо оставленная на шее, пока ещё не затянутая.

Он не проиграл. Но и не выиграл.

Чиновник сделал шаг назад, позволив себе лёгкую, едва заметную ухмылку — не к месту, неуместную в этой стерильной, пахнущей йодом и потом обстановке. Ян почти ожидал, что тот нагнётся и заглянет под операционный стол, будто бы проверяя, не спрятан ли там какой-нибудь «запрещённый метод», который мог бы объяснить всё то, что никак не объяснялось.

Но чиновник только кивнул — коротко, словно бы про себя — и вышел, оставив за собой тягучее, как забродивший сироп, молчание.

Ян не шевелился.

«Что ж, не сорвался, не споткнулся. Но это не значит, что они не будут искать дальше».

Сзади раздался негромкий, сдавленный кашель. Николай Иванович. Ян не оборачивался, но ощущал его взгляд. Такой взгляд бывает у людей, которые что-то поняли. И, может быть, решили промолчать. Но надолго ли?

Тяжесть в груди не отпускала. Ян чувствовал себя карточным домиком, стоящим под тяжёлым взглядом того, кто ещё не решил — дунуть или нет.

После ухода чиновника больница, казалось бы, возвращалась к привычному ритму: медсёстры вновь засуетились, слышались обычные раздражённые голоса санитаров, кто-то вздыхал над историей болезни, кто-то ругался на отсутствие нужных медикаментов. Всё словно бы было так же, но Ян чувствовал: что-то неуловимо изменилось, будто бы невидимая пелена, прежде отделявшая его от остальных, вдруг стала ещё плотнее. Если раньше он был просто новым человеком, которого присматривались, то теперь он стал тем, к кому есть вопросы.

Он ощущал взгляды. Не пристальные, не вопрошающие, а такие, что задерживаются на долю секунды дольше, чем нужно, прежде чем отвернуться. Такие взгляды хуже откровенных подозрений, потому что они не требуют ответа, но от них хочется оправдаться.

— Ну, доктор Мстиславских, — тихо произнёс Николай Иванович.

Ян, не торопясь, поднял на него глаза.

— Как думаешь, чего он хотел?

Этот вопрос был не просто праздным замечанием. Николай Иванович смотрел так, будто знал ответ, но хотел услышать версию Яна. Или хотел услышать, как тот солжёт.

Ян выдержал паузу.

— Узнать, чего мы стоим.

— Мы? — Николай Иванович усмехнулся, но не слишком весело.

Ян не ответил.

В коридоре кто-то негромко кашлянул. Шаги. Голоса. Обычная жизнь продолжалась, но теперь в ней было место для одной тревожной мысли: Ян не знал, сколько ещё у него есть времени. Он выиграл этот день. Но завтра? Завтра будет новый вопрос. Завтра кто-то решит проверить ещё раз. Завтра что-то изменится.

«Я выиграл время. Но что будет, когда они решат, что его истекло?».

Ян вышел из ординаторской и на миг остановился в дверном проёме, вслушиваясь в привычные звуки больницы. Они были теми же, что и всегда: глухие шаги по линолеуму, шарканье поношенных ботинок, негромкие, уставшие разговоры, где вопросы о пациентах перемешивались с жалобами на холод в палатах и нехватку лекарств. Всё, казалось, шло своим чередом.

Но теперь эти звуки казались ему другими. Они будто бы изменились в своей сути, стали гулкими, настороженными, полными чего-то неуловимого. Или, может быть, это изменилось нечто внутри него самого?

Он шёл по коридору, чувствуя, как взгляд невидимых наблюдателей скользит по его спине. Не потому, что кто-то в открытую следил за ним – нет, но напряжение, наэлектризованный воздух, пропитанный непроизнесёнными вопросами, говорили красноречивее любых слов.