Властелины прошлого

Глава 18: Сложности с коллегами

***

Он знал, что это началось не вдруг. Нет, такие вещи не случаются в одночасье, не рушатся молниеносно, не падают с грохотом, а подтачиваются постепенно, изнутри, как здание, в котором незаметно прогнили балки. Вчера его ещё принимали — осторожно, сдержанно, но всё же принимали. Ему позволяли существовать среди них, наблюдать, работать. В их взглядах было недоверие, но не такое, какое он ощущает теперь. Теперь в их глазах было не просто сомнение, а скрытый вопрос. Вопрос, который они ещё не решились задать вслух, но уже повторяли про себя, словно пробуя его на вкус.

Он видел это в том, как санитар, что ещё вчера молча передавал ему инструменты, теперь будто бы нарочно задерживал их в руках, секунду, две, перед тем как отдать. В том, как медсестра, спрашивая о состоянии пациента, говорила не просто «что с ним?», а «а что вы думаете?». Ян замечал эти мелочи, едва ощутимые, но они наслаивались, как капли воды, которые раз за разом падают в одно и то же место, медленно, но верно точа камень.

Но хуже всего было не это. Хуже всего был Николай Иванович. Ян ощущал его перемену особенно остро. Тот, кто ещё недавно смотрел на него с суровой, но всё же тёплой тенью уважения, теперь стал иначе держаться в его присутствии. Не откровенно холодно — нет, скорее с неуловимым оттенком настороженности, которая выдавала себя только в том, как он дольше, чем следовало бы, задерживал взгляд на его руках, на его движениях, будто пытался разгадать в них что-то, что до этого ускользало.

Ян чувствовал, как тревога оседает внутри него. Не резким всплеском, не внезапной паникой, а тёмной, вязкой волной, которая медленно заполняет грудную клетку. Он держал спину ровно, двигался, как всегда, но теперь каждое его действие казалось ему подчеркнутое, будто бы он невольно пытался выглядеть естественным. И от этого становилось только хуже.

«Я слишком выделяюсь. Они смотрят. Они прислушиваются. Им хочется поверить, но что-то их останавливает. Я должен быть осторожнее. Очень осторожнее».

Ян только что вышел из операционной, откуда до сих пор тянуло тяжёлым, почти осязаемым запахом антисептика и крови, смешанных в ту удушливую смесь, которая пропитывает кожу, волосы, даже мысли. Он шёл медленно, устало, пытаясь прогнать нарастающее ощущение, что за его спиной что-то осталось незавершённым, что-то невидимое, но цепляющееся за него липкими, вязкими нитями. Однако, не успел он свернуть за угол, как путь ему перегородил Николай Иванович.

— Ты откуда, парень? — голос был тихим, но от этого прозвучал только жёстче, словно скальпель, который случайно соскользнул, оставляя тонкий, почти незаметный, но всё же нестерпимо болезненный порез.

Ян остановился, взглянул прямо, но тут же отвёл взгляд, делая вид, что собирается с мыслями. В груди что-то сжалось, в горле пересохло, но он заставил себя выглядеть спокойным — ровно настолько, насколько мог в этот момент.

— Из Москвы, — произнёс он с той небрежностью, которая должна была звучать естественно, но внутри него уже вспыхнула тревога, сминая лёгкость его интонации, заставляя каждое слово звенеть в воздухе чуть дольше, чем хотелось бы.

Николай Иванович кивнул, но это не было знаком принятия. В этом движении читалось нечто более настороженное, изучающее, как если бы он наконец решился задать тот вопрос, который давно крутился у него в голове.

— Это я слышал. — Врач качнул головой, будто подтверждая сам себе очевидный факт. — Но откуда такие знания? У нас ведь такому не учат.

Ян вдруг ощутил, как слова стали вязкими, как мысли спутались, образуя клубок, который не так-то просто было распутать. В операционной его руки двигались быстро, точно, уверенно. Здесь же, в этом коридоре, среди мерцающего электрического света и тихого, но до боли ощутимого ожидания, он чувствовал, как его ловкость, его уверенность рассыпается в воздухе.

Он знал, что просто сказать «повезло с преподавателями» будет недостаточно. Он понимал, что этот момент должен был наступить, и теперь всё зависело от того, насколько убедительно он сможет солгать. Или… нет, не солгать, а просто дать им то объяснение, которое они захотят услышать. Ведь правда — это не всегда абсолют. Иногда правда — это то, во что другие готовы поверить.

Ян делает вид, что ничего не произошло, что вопрос Николая Ивановича — всего лишь любопытство старшего коллеги, а не ледяной скальпель, вскрывающий его секрет. Он отвечает ровным голосом, слегка пожимая плечами, словно разговор не стоит того, чтобы тратить на него силы, словно его слова — это не тщательно выверенный баланс между правдой и ложью, а нечто обыденное, лишённое значения.

— Я… много читал. Экспериментировал, — он кивает, будто вспоминает далёкие, забытые лекции, хотя в этот момент его разум лихорадочно ищет правильную интонацию, ту самую, которая заставит Николая Ивановича не копать глубже. — Иногда приходилось додумывать на ходу. В экстренной ситуации человек не думает о правилах, он просто делает то, что должно быть сделано.

Ему кажется, что он сказал это слишком быстро. Или слишком медленно? Ян не уверен. Каждое слово теперь звучит в его голове с отголоском тревоги, словно капли воды, падающие в пустую железную раковину — глухо, монотонно, раздражающе. Ещё секунда — и его разоблачат, ещё секунда — и он скажет что-то не то, и тогда всё покатится вниз, стремительно, безвозвратно.

Но Николай Иванович не отвечает сразу. Он лишь прищуривается, смотрит пристально, с каким-то недоумённым напряжением, как человек, который вдруг увидел нечто, что не укладывается в его картину мира. Ян чувствует этот взгляд, как физическое давление, как ледяную воду, которая постепенно заполняет лёгкие. Он не дышит. Он ждёт.

— Значит, ты сам до этого дошёл? — наконец произносит Николай Иванович, но его голос звучит чуть иначе, чем раньше.

Не с обвинением, нет, скорее с той задумчивой настороженностью, которая появляется у человека, когда перед ним нечто, вызывающее внутренний диссонанс.

Ян кивает. Пауза затягивается, превращается в бездну, в которую он будто бы начинает проваливаться, и теперь у него остаётся только один вариант — продолжать, делать вид, что всё идёт так, как должно.

— Пришлось, — его голос звучит глуше, чем он хотел бы. — Когда перед тобой человек, у которого нет времени ждать, ты находишь выход.

Николай Иванович не меняется в лице, но Ян чувствует, что он ему не верит. Нет, не так. Не совсем верит. Словно ему хочется принять этот ответ, но что-то внутри сопротивляется, что-то не даёт сложить картинку полностью, и это что-то — сам Ян. Он слишком много знает, слишком уверенно держит скальпель, слишком спокойно отступает от инструкций, как будто за его плечами не просто годы практики, а опыт, который никто не мог получить в этих стенах. Он был бы рад, если бы дело было в его самоуверенности. Но проблема глубже. Николай Иванович не просто сомневается. Он смотрит на него так, как смотрят на феномен, на явление, на человека, который не вписывается в привычный порядок вещей.

«Каждое слово должно быть логичным. Убедительным. Если он заподозрит, что я просто что-то придумываю на ходу – мне конец».

Ян ощущает, как его дыхание становится поверхностным, как страх тянет его вниз, затягивает, не даёт думать. А что если он уже заподозрил? Что если он сейчас кивает не потому, что удовлетворён ответом, а потому что решил наблюдать дальше? Дать Яну ещё немного верёвки, чтобы он сам на ней повис?