Властелины прошлого

Глава 11: Первые пациенты

***

Скрипнули петли дверей, будто протестуя против необходимости впустить в свой дряхлый умирающий мир ещё одного незваного гостя. Мрачный, тусклый свет — словно из полупогашенного фонаря, накрытого грязным абажуром, — стекал по облупленным стенам и замирал над рваными простынями, лежавшими бессмысленно на низких железных койках. Отовсюду тянуло затхлостью: запах больничных антисептиков перемешивался с сыростью, старой, словно выстоянной десятилетиями, с кислой горечью разлагающихся бинтов. Эти запахи, такие чуждые, такие чужие для тех, кто привык к стерильным капсулам современности, здесь становились почти физическим барьером: казалось, что через них нельзя пройти без борьбы, нельзя сделать вдох, не преодолев отвращения, которое рвётся из груди. Ян, в полушаге за Николаем Ивановичем, замер на мгновение в дверях, будто невидимой преградой остановленный. Он почувствовал, как по спине скользнул холодок — не от страха, нет, а от какого-то острого осознания неправды происходящего, нелепости этой сцены.

Его глаза, привыкшие к яркому белому свету медицинских лабораторий, жадно вглядывались в полутемноту. На одной койке поднималась и опадала грудь человека с перевязанной головой: из-под бинтов, казалось, просачивалась сама жизнь, медленно, мучительно, словно бунтующая против этих условий. На другой койке лежал мальчик, истощённый, с глазами, которые уже не видели ничего, кроме низкого потолка. В углу две женщины сидели на табуретах, на коленях у одной из них — перевязанные руки с воспалёнными суставами; обе молчали, как будто слово было бы слишком тяжёлой роскошью в этом месте. Ян поднял взгляд на Николая Ивановича. Врач, ссутулившись, прошёл к одной из коек и едва заметно махнул рукой в сторону героя: мол, подходи, смотри, запоминай. Ян сделал шаг вперёд — и этот шаг, хотя и маленький, стал для него первым настоящим испытанием. Теперь он чувствовал: вот оно. Это его место. Его работа.

Руки, которые он так старался держать спокойно, вдруг задрожали. Ян скрестил пальцы, сжал их, словно пытаясь удержать что-то невидимое, что выскальзывало из его привычной жизни. Глаза выискивали хоть что-то знакомое, хоть один предмет, который мог бы вернуть ему уверенность: аппаратуру, пусть примитивную, но хотя бы соответствующую тем стандартам, которые он знал. Но здесь не было ничего. Лишь старые металлические подносы, надколотая керамическая кружка с мутной жидкостью, огромный хирургический инструмент, который был больше похож на орудие пыток, чем на медицинский инструмент. И вдруг он понял: так будет всегда. Он больше не увидит своих стерильных операционных, сверкающих экранами мониторов. Всё, что у него есть сейчас, — это старый кабинет, облупленные стены и боль, которую он должен уметь принять.

«Это не может быть правильно, — мелькнула в его сознании мысль, — это не может быть место, где вообще можно что-то сделать. Но мне нужно. Нужно справиться. Это моя работа. Это мой долг. Если я не сделаю этого, я не смогу дальше...».

Николай Иванович обернулся, взглянул на Яна и коротко кивнул, будто отвечая на его внутренние сомнения. Ян, сглотнув, ещё раз огляделся. Его взгляд скользнул по мокрым бинтам, по вытянутым лицам пациентов. В глубине души он понял: они надеются на него. Пусть даже они не знают его имени, пусть даже они смотрят мимо него. Они ждут. И это ожидание — такая тяжесть, что она гнёт плечи к полу.

«Это моя работа, — прошептал он про себя. — Я должен, я обязан... Но как? Господи, как?».

Николай Иванович стоял чуть в стороне, как будто бы давая пространство, но его взгляд неотступно наблюдал за каждым движением Яна, не отпускал, будто проверяя не только его руки, но и нервы. Наконец, он слегка кивнул головой в сторону ближайшей койки. Ян проследил за этим кивком и увидел — мужчину, лет, наверное, сорока, но с лицом, на котором возраст словно схлопнулся до одной извечной морщины, разделявшей его на две выцветшие половины. Глаза тускло смотрели в одну точку, изредка моргая, как будто отдалённые, без участия в том, что происходило с телом. А тело это лежало безвольным комком, лишь нога в верхней части была как-то неловко вытянута — но вытянута без напряжения, просто так, как оставили, как подвесили, так и осталось.

Бинты на ноге, казалось, не меняли уже несколько дней. Они потемнели, в некоторых местах почти почернели, от чего-то влажного, густого, что успело просочиться сквозь слои ткани и теперь засохло неровной коркой. Ян почувствовал, как в груди кольнуло: привычный к идеальным белоснежным перевязочным материалам, он теперь смотрел на этот кусок ткани, наполовину уже превратившийся в грубую, колкую повязку, и внутри его что-то как будто давало трещину. Однако Николай Иванович стоял неподвижно, дожидаясь ответа.

— Ну что, смотрите, — бросил он спокойно, почти равнодушно, с той профессиональной усталостью, которая вела его по этим коридорам много лет. — Это ваше.

Ян почувствовал, как слова повисли в воздухе, как будто скользнули вниз, прямо к полу, к его ногам. Он не сразу понял, что имеет в виду Николай Иванович. «Ваше», — эхом отозвалось у него в голове. Что значит — его? Он понял, что Николай Иванович смотрит на пациента.

— Что… что именно вы хотите, чтобы я сделал? — Ян едва ли не прошептал эти слова, сам удивляясь, как неуверенно они прозвучали.

— Нога его, — сухо ответил Николай Иванович, чуть щурясь, словно проверяя реакцию. — Надо обработать. Повязки поменять. Да и заодно гляньте, что там внутри.

В его голосе не было угрозы, не было насмешки, только странная простота. Как будто всё это — и раны, и кровь, и бинты, и необходимость менять повязки, и сам факт, что вот этот незнакомец с дрожащими руками вдруг становится частью всего этого — как будто всё это происходило с неизбежной, почти механической закономерностью.

Ян кивнул. Сначала один раз, потом другой, уже чуть увереннее. В конце концов, он ведь врач, он должен это уметь. Но как им объяснить? Как объяснить, что так делать нельзя, что здесь всё нужно по-другому? Что бинты должны быть стерильными, что менять их надо гораздо чаще, что всё это давно вышло за пределы разумного? И главное — кто будет слушать? Он почувствовал, как к горлу подкатывает лёгкая волна паники, но быстро подавил её. Сейчас главное — действовать.

Он сделал ещё один шаг вперёд. Мужчина на койке всё так же смотрел в потолок, как будто даже не замечая, что кто-то подошёл к нему, что вокруг что-то происходит. Лишь одна рука — та, которая лежала ближе к краю койки, — слегка дёрнулась, когда Ян наклонился, чтобы лучше разглядеть рану.

«Нужно сосредоточиться, — подумал он. — Здесь не место сомнениям. Просто начни, просто делай».

Но дрожь в руках, едва уловимая, всё-таки выдала его.

Ян чувствовал, как пальцы с трудом обхватывают скальпель. Он осторожно провёл лезвием по ткани, стараясь не смотреть на спутанные волокна бинта, который не просто намок, но уже начал застывать, словно предвещая, что под ним скрывается не просто рана, а нечто большее. Ян быстро глянул на Николая Ивановича: тот, скрестив руки на груди, стоял чуть в стороне, в тени, но взгляд его не отрывался от рук Яна, словно он не только ждал результата, но и присматривался к каждому движению, пытаясь понять, что это за человек перед ним — врач, шарлатан, случайный прохожий, волею судеб попавший в это больничное сумрачное царство.