Властелины прошлого

— Где мой артефакт? Где мой древний механизм? — пробормотал Ян, трогая лоб.

Голос отозвался иронично:

— Поищи в карманах. Может, там ещё завалялась инструкция.

Ян машинально пошарил по куртке. Ничего, кроме старого билета и мелочи.

Он вскочил со скамейки, будто решил участвовать в соревновании по стремительности. Всё вокруг стало как под увеличительным стеклом: магазинная вывеска с облупившейся буквой, фонарь, который держался только на слове чести, и лица, знакомые настолько, что хотелось спросить у каждого, не видел ли он тут машину времени.

— Если вернуться назад, может, я найду, что потерял… — пробормотал Ян вслух.

Голос ответил ему, будто из-под земли:

— Ну-ну, только осторожнее. Там твои следы ещё не остыли.

Надежда, едва тёплая, вспыхнула в нём на миг. Ян прикусил губу, не почувствовав боли — руки дрожали, но он был почти уверен: если где-то и есть шанс выбраться, то искать его нужно самому.

— Я же врач, — напомнил он себе и странному голосу. — Я всегда нахожу решение. Просто... нужно немного времени.

Внутри что-то не сдавалось и тихо нашёптывало, почти издеваясь:

— Это невозможно.

— Заткнись, — сказал Ян, не моргнув. — Я всё равно попробую.

Шаги. Глухие, ровные, точно метроном в пустой квартире. Они вдруг разорвали вязкую тишину, как будто кто-то решил проверить, жива ли здесь акустика. Ян почувствовал, как по спине пробежал ледяной паучок — и резко обернулся. Сердце завелось и забарабанило: похоже, оно решило сбежать первым. Позади — ни души. Только унылые стены, окна с мутным стеклом, и свет, настолько усталый, что едва дотягивал до тротуара, где ветер гонял остатки прошлогодних афиш и какие-то обрывки, которые по собственной воле не хотели улетать. Даже шорох бумаги здесь казался подозрительно громким.

Ян всматривался в пустоту, как будто в витрину, за которой вот-вот появится нужная фигура. Вместо этого — только пространство, старательно притворяющееся чем-то важным.

Он попытался сделать шаг назад, но ноги не поддержали эту революционную идею. Пальцы сами собой сжались в кулаки, тело напряглось, ожидая неизвестно чего, а мысли упрямо отказывались сообщать подробности.

Голос возник не сразу, будто включили старое радио где-то на чердаке:

— Ну вот, остался один. Подумаешь, новость.

Ян дернул плечами:

— Если кто-то прячется, можешь выходить.

Пустота шевельнулась, не ответила.

В этом странном коридоре тишины Ян вдруг понял: ждать нечего, никто не появится — даже почтальон с дурной вестью. Всё, что осталось, — это он сам, да эта вязкая пустота, которой явно было не до диалогов.

— Так не должно быть, — прошептал Ян, хватая воздух, будто его действительно кто-то украл. — Я же должен был что-то найти… какую-нибудь машину, чёртову аномалию, хоть инструкцию по выходу для начинающих.

Голос захихикал из-под батареи:

— Мечтай, мечтатель. Никаких машин, никаких выходов. Только ты и вечный мастер-класс по одиночеству.

Мысль, что это и есть реальность, накатила как полная кастрюля воды в пустой ванной: никакой ошибки, никакой иллюзии, ни сна, ни дежавю. Мир оказался чужим и равнодушным, как коммунальная кухня.

Пальцы Яна метались по одежде и по стене — ищут хоть что-то, что поможет выбраться, а попадают только на пустоту, как будто даже стенам здесь лень помогать. Дыхание было резким, громким, чужим — почти как у человека, который вынырнул не туда. И этот шум стал для него самым явным доказательством: он здесь. Он действительно один.

Ян привалился к стене — бетонная, ледяная, будто с ней всю ночь разговаривали сквозняки. Всё вокруг замерло, время взяло отгул. Сердце стучало с такой силой, что даже ближайшие голуби, должно быть, насторожились. Дыхание вырывалось из груди рывками, как будто только что его выловили из пруда, а воздух тут не лучше мутной воды.

Он зажмурился — в надежде, что так станет хоть немного тише. Но внутри воцарилась такая темень, что хоть выкрикивай посреди тоннеля метро. Там, где раньше были врачи, мониторы, люди с нормальными вопросами, теперь зияла пустота.

«Вот и приехал, — мелькнуло в голове. — Всё, Ян, теперь ты здесь. Всё осталось где-то далеко, клиника, пациенты, экраны… Это был кто-то другой, а ты… ты теперь вот этот».

Он раскрыл глаза, стена перед ним оставалась той же — серая, облезлая, с таким видом, будто тоже хочет сбежать, да не может. Ян сжал кулаки, ногти впились в ладони, но боль получилась какая-то недостоверная, почти чужая. Внутри всё бушевало, но рот только беззвучно открывался и закрывался, словно у рыбы на мокром асфальте. Город — мутные окна, углы, закрытые двери — смотрел на него с равнодушием музейной экспозиции: трогать руками нельзя, выхода нет.

«Не должен был… не должен был лезть туда! — резко подумал он и отпрянул от стены, как будто та могла услышать. — Я сам виноват. Сам!».

Голос где-то за спиной, то ли внутренний, то ли соседский, протянул:

— Спокойней, доктор. Тут все уже всё сами за себя решили.

Стало понятно: даже если бы он ничего не спрашивал, ничего не изменилось бы. Всё уже давно было устроено без его участия. Ян попытался удержать это наводнение мыслей, но страх накрывал как ледяная волна — и не отпускал.

Он вцепился пальцами в куртку, будто пытаясь выжать из неё хоть какой-то смысл. Всё, что ещё вчера казалось логичным, сегодня растворилось в этом безликом дворе.

«Ты не вернёшься, Ян. Ты тут. Теперь это твой адрес. Поздравляем», — шептали дома и подворотни.

Ян хотел крикнуть, но звук так и не вышел наружу. Только внутренний голос — всё тот же, неясный — ехидно подсказал:

— Не напрягайся, здесь никто не услышит.

Он опустился на корточки, спиной прижался к шершавой кирпичной стене. Тело расслабилось, как канат после шторма. Пальцы ещё цеплялись за холодную землю, но сил держаться уже не осталось. Дыхание стало тише. На скулах, казалось, осталась чья-то рука, но даже она теперь постепенно отпускала.

Тишина. Если вслушаться, с улицы доносятся привычные городские звуки: чьи-то одинокие шаги на тротуаре, скрипнула где-то калитка, далеко промелькнул велосипедный звонок — будничные сигналы, которые теперь почти не цепляли слух. Ян уже не искал в каждом шуме врага, не шарахался от собственной тени. Тишина внутри — тяжёлая, вязкая — вдруг стала привычной, как старый халат, который кто-то давно оставил на спинке стула.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взглядом мелькнуло — то самое лицо из прошлого, грубое, широкое, с тяжелыми глазами: тот мужчина, случайная встреча. Исчез. Следом — чей-то голос, что-то про ночные исчезновения, про сына, которого не вернули домой. Тоже ушло в никуда. Когда из головы ушли все чужие тени, Ян впервые позволил себе по-настоящему взглянуть в себя.

«Здесь, — мелькнуло с удивлением и горечью. — Вот оно. Я здесь. Не сплю, не болею. Просто… здесь».

Он втянул в себя воздух — горький, настоящий, как недопитый чай на кухне поздней ночью. А потом выдохнул, едва слышно, но ясно для самого себя:

— …Я здесь.

Слова ударили по голове, будто в старом подъезде кто-то уронил ведро: «Я здесь… здесь…». И с каждым эхом становились всё более привычными, как часы, которые не хочется заводить, но всё равно слушаешь.