Властелины прошлого

Глава 6 (переделано)

Переписано.

Ян, будто только что вынырнувший из тумана, брёл без толку меж кривых домов, прижав плечо к обсыпающимся стенам. Домишки были как школьники после контрольной — серые, потные, в пятнах неизвестного происхождения. Улицы сужались до абсурда, как будто город забыл о своих масштабах и решил ужаться до размеров воспоминаний.

В голове у Яна стояла какофония: неразборчивые голоса, чьи-то сплетни, обрывки прошлого — Семён, жена, сын. Кто они? Он не знал. Но имена вонзались в виски, как гвозди, забитые чужими руками.

«Где это я?», — пробормотал он, остановившись перед лавкой, что выглядела так, будто её в последний раз красили при жизни последнего романтика.

Краска облупилась, цвет выцвел, дерево посерело, как водитель маршрутки в час пик.

Он опустился на скамейку, как человек, который только что пересёк границу невозврата. Голова гудела. Мысли путались, выскальзывали, как мыло из рук неопытного срочника.

— Ну и? — сказал он вслух, но услышал только собственное эхо.

Голос в голове, с наигранной уверенностью чиновника на пенсии, начал объяснять:

— Ты тут не просто так. Видишь ли, есть обстоятельства. Есть ты. Есть Семён. Он пропал. Следовательно, ты тут.

Другой голос, более нервный, взвизгнул:

— Сиди! Сиди, пока всё не утихнет! Не отсвечивай!

— А может, пойти и всё выяснить? — попробовал Ян, но голос оборвал:

— Гений, блин, на допрос напрашивается…

Он зажал лицо руками. Надо было хоть что-то понять. Выстроить мысль. Одну. Хотя бы одну. Но вместо мысли была только тревога — неяркая, уже почти родная, как лампочка в подъезде: тусклая, мигающая, но зато своя.

Он глубоко вдохнул. Воздух был тяжёлый, пах пылью, плесенью и чем-то вроде пролитого моторного масла, которое давно высохло, но память о нём осталась в камне. Запах казался одновременно мерзким и уютным. Как диван в доме, где ты больше не живёшь.

Перед глазами плясали стены, фонарь с битым плафоном, граффити в форме чего-то вроде полусгнившего треугольника. Всё это Ян видел, но не воспринимал. Мир был перед ним, но не для него.

Он снова закрыл лицо руками. Где-то в глубине мелькнул голос мужчины. Он говорил спокойно, почти шёпотом:

— Семён... жена... сын...

Этот голос не был частью толпы. Он был как справочник, где всё написано, но ничего не объясняется.

«Я должен всё понять, — снова промелькнула мысль. — Но как? Где искать начало? Я ничего не знаю об этом мире, об их законах, об их страхах… обо всём этом. Но я должен узнать».

Он провёл ладонью по лицу — неуверенно, будто проверяя, на месте ли оно. Будто там, под кожей, пряталась подсказка. Маска не слезла. Но Ян всё равно встал. Поднялся так, как поднимаются люди, которые устали сидеть, а не те, кто понял, куда им идти.

Дом рядом бросал на землю не тень, а характер. Мрачный, пахнущий старой краской характер с трещинами. Ян шагнул туда — в эту тень, как в приёмную, где всё может решиться, но никто ничего не обещает.

Он остановился, вцепился в виски так, будто пытался выдавить из головы ответ, как сок из лимона.

— Ну же... — выдохнул он, не надеясь, что кто-то ответит.

Но голос появился — с задержкой, будто вынырнул из глубин чердака:

— А с чего ты решил, что ответы у тебя в голове?

Ян замер. Гулкая тишина поселилась внутри. Такая, что слышно, как прошлое скребётся по стенкам памяти. В темноте — лица. Не лица даже, а силуэты. Размытые, как надписи, стертые дождём.

Он сидел, не двигаясь. Пот скатился с лба, упал на колено, и Ян даже не пошевелился. Как будто так и надо. Как будто каждая капля — часть какого-то ритуала.

— Всё началось с операции, — сказал он себе и чуть не добавил «конечно же», но сдержался.

Не было тут никакой уверенности.

Белые стены, как разлинованный лист. Жужжание вентиляции — ровное, как пение хорошо обученного сверчка. Лицо анестезиолога всплыло перед глазами без особого энтузиазма, будто его вызвали, но не сказали зачем.

— Всё пройдёт гладко, даже не заметите, — сказал тот тогда.

Теперь Ян заметил.

Ян почти поверил тогда. Голос анестезиолога был убедителен, как табличка “не входить” на двери, за которой все точно входили. А потом — пауза. Небольшая такая брешь в памяти, как в стене, за которой явно что-то хранили.

Картинки всплывали, как фотографии, забытые в чужом кармане: длинный коридор, свет холодный, лампы мёртвые, запах спирта — как будто всё вокруг натирали до блеска, чтобы стереть то, что случилось. Приглушённые голоса медсестёр звучали так, словно обсуждали не его, а кого-то с похожей фамилией.

Он вернулся домой. Вроде бы. Стены те же, чайник на месте, и даже ковер с пятном в виде Австралии никуда не делся. Только вот что-то уже было не так. Как будто всё стало слегка... на миллиметр... смещено. Как если бы кто-то подменил его мир на копию. Почти идентичную. Почти.

Ян нахмурился, посмотрел на руки. Те чуть дрожали. Не от холода — от чего-то другого. От чего-то, что не имело имени.

— Спокойно, — сказал он себе, — это просто воспоминания.

— Или не совсем, — отозвался голос, тихий, будто в соседней комнате кто-то подслушивал и комментировал.

И вот — ночь. Переезд. Асфальт мокрый, как спина беглеца. Огни фар плыли по дороге, будто и сами не знали, куда едут. Дождь барабанил по крыше, вначале — терпимо, ритмично. Почти уютно. А потом начал греметь с таким энтузиазмом, будто хотел что-то выбить из памяти.

— Прекрати, — шепнул Ян и будто пытался заткнуть уши, но было поздно.

Вспышка. Удар. Или это в голове? Не ясно. Тело сжалось — в надежде ухватиться, зацепиться, поймать хоть какую-то нить. Но оставалась только пустота. И вот он — сидит здесь, с тревогой за пазухой, как с недоделанной запиской. Не помнит, где, зачем, и как сюда попал.

— Что это было? — прошептал он. — Почему я только сейчас вспомнил?

Ответа не последовало. Даже голос ушёл куда-то вглубь, как пассажир, вышедший на неправильной остановке.

Ян посмотрел на дом напротив. Окно — чёрное, как экран, когда не ловит сигнал. Шторы едва двигались. Ветер, сквозняк, неважно. За ними — темнота. Такая, в которой не прячутся монстры, а живёт пустота. И он смотрел в неё, как человек, который случайно заглянул в чужой дневник и ищет там собственное имя.

Он надеялся, что в этой тишине всплывёт хоть что-то. Деталь. Имя. Обрывок. Кусочек себя.

«Должно быть больница… — подумал он. — Должна быть реанимация… Или я мёртв? Но если я мёртв, почему это всё так реально?».

Голова закружилась, как плохо закреплённый глобус в школьном кабинете. Ян провёл рукой по лицу — жест усталого человека, который пытается поймать себя за ухо и вернуть обратно в реальность. Пустота внутри напоминала яму без дна, и он чувствовал, что падает — медленно, с достоинством, но без надежды.

— Почему я здесь? Что, собственно, пошло не так? — сказал он вполголоса, словно проверяя, слышит ли его хоть кто-то.

Ответа, разумеется, не было. За окном царило то же упрямое молчание. Шторы недвижимы, как лица тех, кто уже давно всё понял и предпочёл молчать. Ян опустил голову — грудь наполнилась холодом, тяжёлым, вязким, словно воздух вокруг густел специально для него.