Страница 152 из 174
– Будьте осторожны, доктор, – шепнула она. – Он просыпался ночью. Стонал.
– Давление?
– Низкое. Пульс ровный. Но я бы не стала медлить.
Он кивнул. Пальцы сжали скальпель.
«Ты не в своей эпохе. Не в своей стране. Не в своей шкуре. Но ты всё ещё врач. Пока дышишь — ты отвечаешь».
Он сделал первый надрез. Кожа поддалась, как всегда — тонко, с характерным влажным сопротивлением. Из-под неё выступили первые капли крови, и сразу же — запах меди, живой, почти острый. Ян задержал дыхание.
– Салфетка, – тихо.
Ткань коснулась виска пациента. Ольга двигалась точно, без лишнего звука.
Он чувствовал, как у него по лопаткам скатывается пот, как сжимается горло от присутствия стеклянных глаз наверху. Где-то там — адъютант. Или кто-то хуже. И каждый их взгляд — как лезвие к его горлу.
«Они не хотят, чтобы он выжил. Но и не могут позволить ему умереть».
Он ощутил холод металла ампулы в нагрудном кармане.
«Немецкий препарат. Один шанс. Один риск. Один неправильный укол — и я исчезну раньше, чем пациент перестанет дышать».
– Какой следующий шаг? – вдруг шепнула Ольга.
Он не понял сразу — спросила ли она из медицинского расчёта или… чтобы предупредить?
– Краниотомия. Быстро. Ножницы. Расширитель.
– Готово, – ответила она. Её пальцы дрогнули, когда коснулись его запястья. Почти незаметно. Почти случайно.
Он взглянул на неё. Но не сказал ни слова.
«Значит, она знает. Или чувствует. Или просто боится за меня. И всё равно помогает».
Он поднял взгляд. За стеклом, в полумраке, кто-то пошевелился. Тень скользнула влево. В другую сторону — шаг. Шаг. Потом — тишина.
«Уязвимость — вот она. В раскрытом черепе. В дрожащих пальцах. В её взгляде. И в моём дыхании».
Он сделал второй надрез. И операция началась по-настоящему.
Невозвратно.
Капля крови упала на металлический край стола — с влажным, хрустящим звуком. Ян едва слышал её, но она отозвалась в нём, как трещина. Следом — ещё одна. Потом третья. Швы сосудов не выдержали. Или… он задел что-то. Что-то не то.
Рядом звякнули зажимы. Дыхание Ольги стало слышно — частое, короткое, как если бы она сдерживала не панику, а вопрос.
– Доктор?
Он не ответил сразу. Только наклонился ближе. Вглубь полости. Опухоль была не там, где её рисовали на пленке. Она уходила ниже. Под мозжечок. Угрожающе близко к стволу.
«Если потянуть — дыхание встанет. Если отрезать — он умрёт. Если уйти — я проиграл. И всё начнётся заново. Или закончится».
Руки стали влажными. Скальпель скользнул, и он едва не уронил его в рану.
«Это не операция. Это экзамен на жизнь. С закрытыми глазами. На чужом языке. На чужом времени».
– Зажим. Дайте мне зажим.
Ольга подала. Она не спрашивала. И в этом — её спасительная тишина.
Он осторожно подвёл зажим под участок ткани. Опухоль дышала — пульсировала, как будто знала, что её сейчас потревожат. Края были плотные, покрытые сетью сосудов.
«У нас в двадцать пятом это — стандарт. Микрохирургия, лазер. А тут — металл, пальцы, страх».
Он вдохнул. Глубоко.
«И всё равно. Ты сам себе наркоз. Ты сам себе инструкция. Ты сам себе ответ».
– Он теряет давление, – шепнула Ольга. – Я держу, но это… быстро.
– Адреналин у нас есть?
– Только в ампуле. С прошлого месяца. Она…
– Не спрашивай. Давай.
Он почувствовал, как дрожат его ноги. Но голос был ровным.
Ампулу он ввёл в сонную. Быстро. Почти наугад. По памяти. По риску.
– Дышит?
– Да.
– Сердце?
– Замедлилось. Но держится.
Он обернулся. За стеклом стояли двое. Один — точно тот же, что был в коридоре. Второй — новый. В сером. Лиц не разобрать. Но головы — наклонены вперёд. Они смотрели. Ждали.
«Если он умрёт — меня не просто убьют. Меня сотрут. Историю — вместе со мной».
Он опустил глаза. Вернулся к опухоли. Сделал надрез — короткий, на вдохе. Секунда — и кровь. Много. Теплая. Влажная. Настоящая.
Ольга прижала. Он ушёл вглубь. Пальцы стали частью металла. Время исчезло.
«Она сказала — ты будешь лучшим отцом. Я пообещал ей вернуться. Не ради себя. Ради них».
– Сейчас, – прошептал он. – Сейчас я попробую…
Он зажал основание. Раз. Два. Натянул. Медленно. Как учили. Как знал.
И опухоль поддалась.
В тишине — только капельница. Шорох ткани. И дыхание.
Он вытащил её. Медленно. Как будто доставал сердце.
– Всё. Удалена.
Ольга молчала. Потом — кивнула. Потом — только:
– Я зашиваю.
Он шагнул назад. Потерянно. Тихо. Скальпель всё ещё был в его руке. Кровь стекала по запястью.
«Я жив. Пока. Он — жив. Пока. Но это только начало».
За стеклом никто не двинулся.
Он знал: теперь начнётся другое. Настоящее. Глубокое.
Потому что он выжил. Потому что спас.
И потому что слишком хорошо знал, что это — не конец.
Это был только отсчёт.
Операционная дышала медленно. Воздух густел от смеси эфира, пота, крови и чего-то ещё — невидимого, но вездесущего. Ян стоял над телом пациента, и впервые за два часа в зале воцарилась тишина, не прерываемая каплями, шорохом, звоном металла или командами.
Он снял перчатку. Медленно. Один палец, второй… Как будто сбрасывал с себя не латекс, а саму плоть страха. Кровь осталась на ладони, горячая, чуть липкая. Но пульс под ней — не его.
Ольга посмотрела на экран — архаичный прибор, стрелка которого покачивалась медленно, уверенно, как маятник в комнате без времени.
– Пульс ровный… Давление удерживается… – прошептала она. – Он стабилен.
Её голос прозвучал почти благоговейно.
Ян не ответил. Он только кивнул. Грудная клетка пациента ритмично поднималась и опускалась, как будто тело само не верило, что выжило.
«Он жив. Они видели. Все, кто был за стеклом, — они знают. А значит… теперь я — нужен».
– Вы сделали это, доктор.
Он обернулся к Ольге. На её лице не было улыбки — только тревожное облегчение. Как у человека, который осознал, что пуля пролетела мимо, но звук её ещё стоит в ушах.
– Да, – глухо произнёс он.
И замолчал. Потому что любое слово после этого — было бы лишним. Или опасным.
Он снял вторую перчатку. Кровь растеклась по запястью. Металлический поднос подал дрожащий звон. Откуда-то из-за двери — шаги. Медленные. Тяжёлые. Охрана. Ждали сигнала.