Властелины прошлого

— Не смотри, — прошептал он сам себе. — Просто не смотри в ответ.

— Поздно, — ответил голос. — Она уже всё поняла. Женщины вообще быстро соображают.

Ян сжал ворот куртки, будто хотел спрятаться внутри неё, как черепаха в панцире. Куртка казалась теперь предательски громкой — шуршала при каждом движении, блестела под редким светом фонаря. Она была не отсюда, слишком новая, слишком… его.

«Если бы просто исчезнуть… раствориться… стать как они, — думал он, стараясь не поднимать головы. — Но всё против меня — одежда, шаг, дыхание, даже тишина вокруг знает, что я не отсюда».

Он поймал себя на желании что-то сказать, объясниться, оправдаться перед этим миром, но вовремя спохватился. Слова сейчас были бы лишними. Они только подтвердили бы то, чего он боялся больше всего — что он живой, настоящий, другой.

— Не двигайся резко, — подсказал голос спокойно, почти заботливо. — Паника имеет запах.

Ян кивнул сам себе. Руки вспотели, пальцы сжались до боли. Он сделал шаг назад, потом ещё один — медленно, как вор, который знает, что за ним следят.

«Не привлекать внимания, — повторял он мысленно, словно молитву. — Только не смотреть на них. Не бежать».

Но тень, стоящая у края тротуара, вдруг будто шевельнулась. Силуэт мужчины в длинном пальто, неподвижный, как часовой. Ян отпрянул. В груди всё сжалось, как от удара.

— Просто иди, — велел голос. — Не оглядывайся. Иди, как будто знаешь, куда. Здесь это главный признак нормальности.

Он пошёл. Шаги были тяжёлыми, предательски громкими. Казалось, каждый удар подошвы по камню отдаётся эхом в голове. Люди мимо него шли спокойно — трое мужчин в пальто, старик с палкой, двое молодых с одинаковыми лицами. Они не смотрели прямо, но глаза их задерживались на долю секунды дольше, чем нужно.

Их речь — короткая, рубленая, с явной точностью, без смеха и без пауз. Ян слушал, не в силах оторваться.

— Как будто они диктуют, — пробормотал он. — Не говорят, а отчитываются.

— Здесь слова — инструмент, — сказал голос. — А не развлечение, как у тебя.

Ян сжал кулаки, чувствуя, как струна внутри него дрожит от перенапряжения. Эти голоса, этот холодный ритм речи, эта упорядоченность — всё звучало неправильно. И чем больше он вслушивался, тем яснее понимал: этот мир живёт без малейшей ошибки. А значит, ошибка — это он.

Ян невольно замедлил шаг. Ноги дрожали, будто внутри у него завёлся некий внутренний мотор — старый, сбившийся, гремящий от перегрузки. Он старался не смотреть в ту сторону, где проходили люди, но взгляд чужака — тонкий, острый, как игла — будто вонзился в затылок.

Среднего роста мужчина, с лицом, будто выточенным из неулыбчивого камня, обернулся. Взгляд его был коротким, но точным. Этого хватило. Ян ощутил, как по спине пробежала струйка холода, словно кто-то осторожно провёл лезвием между лопаток.

— Он смотрит на меня… — прошептал он. — Заметил? Нет, нет, не может быть. Это просто… просто моё воображение.

— Воображение — твоя последняя роскошь, — хмыкнул голос. — Береги её. Здесь она долго не живёт.

Ян опустил голову, сделал вид, будто ищет что-то в кармане. Пальцы дрожали, задевая подкладку, и наткнулись на комок бумажной салфетки — холодной, скомканной, как память. Он вытащил её, покрутил, не понимая, зачем, а потом торопливо сунул обратно.

«Спокойно. Всё спокойно. Просто прохожие. Просто люди. Они не знают. Они не могут знать».

Он заставил себя сделать шаг. Ещё один. Улица потекла мимо, серым, размазанным мазком. Кирпичи, фонари, лица — всё будто сливалось, как мокрая акварель. Ян шёл, не разбирая дороги, перетаскивая ноги, словно за ним тянулась невидимая верёвка, которую кто-то держит, чтобы не дать упасть.

— Куда идёшь? — спросил голос тихо. — Или просто изображаешь направление?

— Не знаю, — ответил Ян, почти беззвучно. — Главное — идти.

— Отличная философия для заблудившегося, — отозвался голос. — Обычно с неё всё и начинается. И заканчивается.

Он не ответил. Мысли шли наперебой, как толпа в час пик: «Почему он смотрел? Что я сделал? Что во мне не так? Это видно? Они понимают?».

Каждая мысль натыкалась на другую и возвращалась эхом, усиливаясь, пока не становилась почти болью.

Ян продолжал идти. В какой-то момент ему показалось, что улица качнулась. Мир стал мягким, зыбким, как вода. Дома будто дышали — медленно, размеренно, как живые. Всё вокруг размывалось, теряло чёткие линии, и только звук шагов оставался реальным.

— Я здесь один, — подумал он.

И в этой мысли не было жалобы — только констатация факта, как если бы он заметил дождь или холод. Никого, кто мог бы понять, никого, кто мог бы спросить, кто он. Даже собственная тень, казалось, шла отдельно, чуть поодаль.

Он хотел остановиться. Закричать. Позвать хоть кого-нибудь, лишь бы услышать человеческий ответ. Но горло сжалось, как будто внутри поселился ком из воздуха и страха. Звук застрял, не дойдя до губ.

— Кричи, если хочешь, — сказал голос. — Здесь всё равно никто не услышит. Тут тишина старается быть вечной.

Проходя мимо витрины, Ян остановился. Стекло было мутным, заляпанным дождём и временем, и потому отражало не столько его, сколько тень от человека, который когда-то был им.

Он наклонился ближе, прищурился — и вдруг вздрогнул.

В отражении стояло лицо, похожее на его собственное, но что-то в нём было не так. Глаза — слишком широко раскрыты, взгляд — настороженный, почти звериный. Казалось, этот человек увидел не себя, а что-то за спиной, и теперь боялся даже моргнуть. Лицо выглядело чужим, как будто его носил кто-то другой.

— Ну вот, — сказал голос, тихо, с оттенком сочувствия. — Поздравляю. Наконец-то познакомился с собой.

— Это… не я, — пробормотал Ян.

— Конечно нет, — ответил голос с лёгкой усмешкой. — Здесь вообще никто не тот, кем кажется.

Он стоял, не в силах отвести взгляд. Отражение двигалось чуть с запозданием, будто нехотя, словно обдумывая, стоит ли повторять его жесты. Ян поднял руку — отражение подняло чуть позже. Это простое движение напугало его сильнее, чем всё, что он видел до этого.

Он резко отступил. В груди будто натянулись струны, и каждая вибрировала в такт сердцу.

«Куда я иду? Что мне делать? Почему это случилось? Как мне вернуться?» — мысли метались, как испуганные птицы, ударяясь о стены сознания.

Ответа не было. Только шум — густой, вязкий, как вода, заливающая трюм. Ян ощутил, что задыхается. Воздух, казалось, вытек из улицы. Он зажмурился, надеясь, что всё исчезнет, что мир моргнёт и вернётся на место. Но когда снова открыл глаза — ничего не изменилось. Всё то же: тусклое небо, старые дома, вязкий запах угля и сырости.

Он дошёл до скамьи под растрескавшимся деревом. Та выглядела так, будто устала держать даже себя. Ян сел, провёл рукой по колену и почувствовал, как дрожат пальцы.

— Садись, садись, — сказал голос. — Здесь никто не против. Здесь вообще редко кто против.

Он кивнул машинально, даже не осознав, что снова отвечает в пустоту. Вокруг шли люди — степенные, молчаливые, с закрытыми лицами. Мужчины — в строгих костюмах, женщины — в платках, с выцветшими корзинками. Их шаги звучали одинаково: будто город сам задавал ритм, и все ему подчинялись.