Судьба одной куклы

Поняв, что произошло, Ла почувствовала, как её насупившееся выражение начало исчезать с лица. Она почувствовала, как начало исчезать напряжение в теле. Она поняла всю абсурдность ситуации и засмеялась со своей подругой. Громко и без толики стеснения.

Прямо как дети, пока из их глаз не пошли слезы.

С трудом они оправились от внезапной волны смеха, которая накатила на них. Это заняло несколько минут; как только они прекращали смеяться, их взгляды пересекались, и они вновь начинали хохотать пуще прежнего. В конце концов, они смогли совладать с собой. Их бока болели, они выдохлись и тяжело дышали.

Ла вновь наполнила свой бокал, тихо извинившись за то, что пролила остальную половину дорого напитка. Её беспокойство по этому поводу быстро развеял взмах руки волчицы и совет ‘просто не наступи на это’. Зайчиха почувствовала легкое головокружение, а по её телу начало разливаться тепло, а конечности начали с небольшой задержкой реагировать на команды мозга, как будто они и вовсе ей не принадлежали. Она подвинула к себе бархатный стул и смогла лишь плюхнуться на него сверху.

“Я предупреждала, что оно крепкое,” – сказала Самира, смахивая слезы с глаз. – “Я… я так скучала по этому, Ла. По смеху, по веселью. Я так счастлива вновь увидеть тебя, вновь вот так подурачиться, как мы делали раньше”.

Ла лишь мотнула головой. “Ты сама оставила это все в прошлом. Ты оставила меня валяться в пыли, Самира. Мы были друзьями, и ты просто бросила меня. Унизила меня перед своими друзьями. Уничтожила все мои надежды, все до единой,” – её слова не были наполнены горечью; всего лишь сухое перечисление фактов. Пару барьеров между ними спало, Ла немного успокоилась, но чувство озлобленности осталось на месте.

Самира вздохнула. “Да. И мне тяжело далось каждое такое предательство. Я тоже чувствовала боль от содеянного, боль от необходимости ранить друга. Мне так было хорошо с тобой, но… у меня были обязательства, были свои собственные причины для беспокойства. Я лишь могу извиниться перед тобой”.

“Как удобно,” – подумала Ла. – “Что волчица решила зарыть топор войны именно сейчас. Нет, дело было абсолютно точно не в этом,” – даже затуманенный алкоголем разум Ла мог понять это. С мрачным понимаем того, как закончится этот вечер, она решила не перебивать волчицу и позволить Самире закончить своё признание.

Самира же продолжила.

“Но ты должна понять. У меня есть обязательства перед своим народом и перед представителями твоего народа тоже. Ты слышала, о чем я говорила в зале. Я хочу изменить жизнь твоего народа к лучшему,” – она говорила спокойно, но было заметно, как она сдерживает эмоции в своем иногда подрагивающем голосе. – “И так как я состою при Дворе, слухи о том, что я заодно с травоядными, закроют все двери, которые я пыталась держать открытыми всю свою жизнь.”

“Понятно,” - прошипела Ла. – “То есть дружба для тебя – это что-то, чем можно в любой момент пожертвовать, когда того требуют обстоятельства, немного поплакав впоследствии над горечью утраты,” – она указала плохо слушавшимся пальцем на волчицу. – “А знаешь, что я думаю? Ты никогда и не была моим другом. Я вообще не думаю, что ты знаешь, что такое быть другом. Ты просто хотела кого-то твоего возраста, с кем можно было поиграть, пока тебе не наскучит… чтобы затем избавиться от него, в типичной для Аристократов манере”.

“Послушай, я- “.

“Я еще не закончила!” – перебила Ла. Её настрой, подогретый одновременно злобой, которую она копила и вынашивала в себе все эти годы и алкоголем, который впитал её тело. – “Не надо делать вид, что я не знаю о том, что действительно произошло во время Бала, что я не знаю, кто дергает за ниточки Сводницу. Ты просто не могла смириться с тем, что я могу быть счастливой, не так ли? Не могла смириться с тем, что я могу быть с кем-то?”

“Это… это была не я, Ла. Клянусь. Матушка-“.

“Матушка! Матушка, которая ненавидит меня, ненавидела с самого момента нашей первой встречи,” – усмехнулась Ла, внутри которой, с каждым произнесенным словом, вскипала все более жгучая ярость. Она не привыкла быть настолько громкой, она была рождена, чтобы шептать, а не злобно кричать. Это оставляло жгучее ощущение в горле, но ей было уже плевать. “Я понятия не имею, почему она так боится меня, я понятия не имею, почему эту великую и могучую суку-королеву…”

Даже учитывая все обстоятельства, это был перебор. Черты морды Самиры заострились, а из её глотки начал раздаваться низкий рык, возможно, осознанно, возможно, чисто инстинктивно. Это заставило Ла осечься. При других обстоятельствах это заставило бы её застыть на месте от страха, но сейчас её сознание было наполнено яростью и алкоголем. Она понизила свой тон, убавила свой пыл, начала тщательней следить за своими словами, но все же она продолжила свою речь вместо того, чтобы просто замолчать.

“…Леди так волнует судьба жалкой дичи, что она не может хотя бы ненадолго отъебаться от неё!”

Удовлетворившись поправкой, волчица снова вздохнула, подняв руку: “Послушай, она просто… она просто переживала, что если тебе будет позволено плодиться, то её авторитет может пошатнуться и…”

Шатаясь, зайчиха ударила по комоду с такой силой, что это заставило бутылку на нем затрястись, а волчицу – подпрыгнуть от удивления. Прочная древесина заставила кулаки Ла заболеть, содрав с них немного кожи, однако самой Ла было все равно. Алкоголь притупил боль, а адреналин позволил ей и вовсе игнорировать повреждения. Осталась только ярость, приглушенная рыком Самира, но вновь набирающая обороты.

“Ты меня совсем не слушаешь! Ты сделала это! Даже если это и не было твоей идей, ты позволила этому случиться! И ты даже не в состоянии понять почему то, что ты сделала, что ты продолжала делать – неправильно!” – голос Ла начинал давать трещину. Изодрав горло от постоянного крика, она начина терять свою новообретенную способность быть громкой. Но она продолжала, без паузы, без жалости.

“Вот, что я скажу, Миледи – лично я прекрасно справилась со своей задачей в момент нашей первой встречи, а вот ты – нет. Ты должна была просто заткнуться и прикончить меня. Так было бы лучше для обеих из нас. Это спасло бы тебя от этих злых-презлых слухов. Это спасло бы меня от этой пытки длинною в пятнадцать лет!”

Бокал в её руке слегка треснул, жидкость внутри постоянно бултыхалась от интенсивной дрожи в её руках.

Самира же просто… слушала. Без всяких объяснений, извинений, оправданий. Она слушала и ощущала растущее чувство стыда внутри себя. Слова Ла резали волчицу ножом по сердцу. Если бы в этом словесном потоке не было правды, волчица не чувствовала бы себя настолько уязвленной.

Она распласталась на своей кровати. Но она не просто неподвижно лежала, она шарила рукой под своей шелковой подушкой, пытаясь найти что-то. Наконец, обнаружив искомый предмет, он вытащила его и показала Ла.

Зайчиха дернулась. Она ожидала какое-то оружие, которое сможет заставить её остановить свою дерзкую тираду. Но то, что она увидела было гораздо более удивительным, и это что-то заставило слова застыть в её горле.

Лани.

Старая заячья кукла, выглядящая старой и потрепанной, как никогда прежде. Её длинные ушки окончательно упали, но эта большая дурацкая улыбка все еще озаряла её лицо.

И её две руки снова были на месте.

Ла встала со своего места, сделала шаг вперед и забрала куклу из рук Самира. Волчица не сопротивлялась.

“Я не мастер по шитью, извини. Я не могла попросить кого-либо из слуг сделать это, так что пришлось все сделать самой”.

Ла даже не слушала волчицу. Она просто держала маленькую куклу в своих руках, крепко прижав ту к сердцу. Она обнимала её так крепко, что у Лани начали расходиться швы. И ла разрыдалась. Она рыдала навзрыд, упав на пол в виде комочка из одежды, меха и слез.