Стрелок Додд

Некоторые из них, однако, сохранили достаточно духа, чтобы разразиться улюлюканьем и свистом, когда генерал Эбле и другие офицеры проехали мимо них, обогнав их по дороге в Сантарен. Сержант Годино не смог их остановить. Сержант Годино с грустью подумал о том, что на следующее утро ему придется пройти с этими людьми двадцать пять миль до рассвета, с перспективой еще одного марша и, возможно, даже сражения сразу по прибытии. После смерти Дюбуа в отряде не осталось никого, кому он мог бы доверять. Для него это было трудное время. Он будет рад, когда доберется до Носа-Сеньора-ду-Рокамонде - так, как он впервые узнал из своего "фельетона о маршруте", называлась деревня, где так долго расквартировывался Сорок Шестой.

Марш был намного хуже, чем он ожидал. Он знал, что перешептывания, которые продолжались в рядах позади него, не предвещали ничего хорошего. Он предположил, что эти люди понимали, что двадцать человек, объединившись вместе, могут оказаться в безопасности от нерегулярных войск и смогут найти дорогу к английским аванпостам.

В любой момент он мог столкнуться с мятежом. Конечно, он постоянно сталкивался с неподчинением приказам и мятежными аргументами. Мужчины продолжали кричать, что они устали, они продолжали просить отдыха, а когда отдых был предоставлен, они были недовольны тем, что начинают снова. Годино пришлось умолять, убеждать и упрашивать. Он не осмелился применить насильственные методы. Даже несмотря на то, что военное законодательство оправдывало его угрозу расстрелять тех, кто не подчинился, ситуация этого не сделала. При первых признаках физической угрозы он обнаружил бы пронзенный штыком труп или пулю в мозгу. Если бы среди них был хотя бы один человек, которому он мог доверять, один человек, который прикрывал бы его спину, он, возможно, устрашил бы этих взбунтовавшихся собак. А так он мог только умолять, шутить и делать вид, что не обращает внимания на оскорбления, которые вполголоса достигали его ушей.

Естественно, с наступлением темноты ситуация стала намного хуже.

Сержант Годино шел в хвосте маленькой колонны, поскальзываясь и спотыкаясь о камни. Он подгонял их, держа ухо востро, чтобы кто-нибудь не воспользовался темнотой и не покинул строй. Он пытался подбодрить их, рисуя яркие картины пайков, которые будут выданы им, когда они прибудут в батальон, но это не увенчалось успехом. Мужчины помнили, какие пайки выдавались до того, как их отправили на промежуточный поезд, и могли составить догадку о том, какими они будут сейчас, после двух месяцев дальнейшего голодания.

Настал момент, когда все отделение бросилось на обочину и поклялось, что не сможет сделать больше ни шагу - даже ради всех сержантов христианского мира. Годино сделал все, что мог. Он протянул руку в темноту, схватил того, кого принял за главаря, за шиворот и рывком поставил его на ноги, а затем мужчину рядом с ним, а затем следующего. Если бы он был непопулярным человеком, они могли бы убить его тогда, но, как бы то ни было, они сохранили ему жизнь в драке, которая разгорелась там, на обочине дороги. Кто-то пнул Годино, кто-то оттолкнул его.

Кто-то другой, более злобный, взял его мушкет за дуло и повертел прикладом в темноте у самой земли, как косой. Это был удар, нанесенный со всей силы мужлана; он пришелся Годино по ноге, и он с криком упал. Затем они все бросились врассыпную, как стая школьников (вряд ли их было больше), уличенных в какой-то шалости, оставив Годино на коленях на дороге, пытающегося подняться на ноги.

Годино обнаружил, что даже когда ему удавалось встать на ноги, он не мог долго удерживать это положение. Маленькая кость его правой ноги была сломана; ходить или даже стоять было мучительно. Он мог продвигаться по дороге как можно медленнее, а остальные так и не вернулись, чтобы помочь ему.

Что с ними случилось, вернулись ли они в конце концов в свой батальон, или достигли своей цели - дезертировали к англичанам, или умерли от голода, или попали в руки португальцев, - мы никогда не узнаем.

Через два дня португальские иррегулярные войска нашли Годино. Ужасными созданиями были эти португальцы - полуголые, превратившиеся от голода в скелеты, такие же обезумевшие от ярости из-за своих страданий и страданий своей страны, как Годино от боли, голода и жажды, когда они нашли его. Они прокрались через Зезере, безжалостно приближаясь к французской армии, когда она собралась вместе, чтобы начать отступление. Годино был первым из тех, кого они подобрали, и ему ни в коем случае не суждено было стать последним. Хотя он был сумасшедшим, когда они нашли его, они не пощадили его жизнь.

Глава XXI

СТРЕЛКА ДОДДА никто не потревожил в укрытии, в которое он убежал после поджога моста. Даже если кто-то и видел, как он убегал, когда была поднята тревога, все они были слишком заняты тушением пожара, чтобы беспокоиться об одном-единственном беглеце. Додд добрался до укрытия среди скал и убедился, что его винтовка и остальное снаряжение на месте. К своему немалому удивлению, он обнаружил, что все еще держит в руке потрепанные остатки кивера. Она так промокла от дождя, что тлеющие угли прожгли в ней только одну или две маленькие дырочки. Он снова натянул ее поверх копны волос и провел ремешком по спутанной бороде. Ниже по течению он мог видеть языки пламени от горящего моста, вокруг которого метались фигуры пожарных, похожие на старомодные изображения дьяволов в аду.

Он наблюдал за их усилиями со всем волнением, какое позволяло его измученное состояние, и чем дольше горел огонь, тем больше он убеждался, что его усилия увенчались успехом. Он испытывал некоторый подъем духа, но далеко не такой сильный, как если бы был свеж, силен и подтянут. Действительно, теперь, когда его усилия увенчались успехом, он в основном ощущал только усталость и что-то такое, что угнетало его, как отчаяние. Это была тоска по дому - не желание увидеть зеленые холмы Сассекса, а желание снова быть со своим полком, маршировать вместе с одетыми в зеленое шеренгами, обмениваться резкими шутками со своими товарищами, сидеть на корточках у лагерных костров, вести жизнь, фаталистически свободную от тревог и ответственности.

Ему пришлось почти заставить себя проявить интерес к сцене разрушения, открывшейся при дневном свете, - кучам пепла, наполовину сгоревшим лодкам, измученному железнодорожному мосту, лежащему среди руин дела своих рук в позах, явно свидетельствующих об отчаянии. Его интерес возродился, когда позже в тот же день он увидел, как орудия и пехота движутся вниз по течению вдоль далекой большой дороги, и когда группа наведения моста собралась вместе и устало приступила к задаче сложения обломков моста и завершения разрушения. Все это было необычайно похоже на начало отступления. Затем группа наведения моста начала отходить небольшими отрядами, одни по большой дороге, другие по двум тропинкам, идущим по диагонали вглубь от деревни. Последними ушла группа конных офицеров и ординарцев, и когда они ушли, берега ручья были опустошены, и только огромные кучи дымящегося пепла отмечали, где были самые дальние рубежи французской армии.

Конечно, эти действия указывали на концентрацию, а концентрация могла означать только одно из двух - атаку на Рубежах или отступление. Додд слишком много знал о состоянии французской армии, чтобы рассматривать возможность наступления на Линии Фронта в наименьшей степени. Оставалось только отступление - и вряд ли его можно винить за то, что он со скромной гордостью верил, что именно он заставил французскую армию отступить. А отступление означало, что вскоре ему расчистят путь для возвращения в свой полк, и эта перспектива вызывала у него гораздо большее волнение, чем размышления о своих достижениях. Ему пришлось заставить себя оставаться на месте до следующего дня, а затем, со всеми надлежащими предосторожностями, он отправился обратно через местность - почти тем же маршрутом, по которому он ранее передвигался в основном на четвереньках, - обратно в Сантарен. То, что он увидел, подтвердило его теорию о немедленном отступлении. Французы сожгли деревни и поселки, в которых они нашли убежище на зиму, точно так же, как немцы собирались сделать во Франции сто шесть лет спустя. Они сжигали все, крушили все; дым от их сожжений поднимался к небу, куда ни глянь. По правде говоря, территория, занятая французами, была ужасна с ее сожженными деревнями и опустошенными полями, разрушенными и заросшими, где не было видно ни одного живого существа. Мертвецов было достаточно, чтобы компенсировать это - мертвые мужчины и мертвые животные, некоторые уже превратились в скелеты, некоторые раздулись трупами, с изрядной долей мертвых мужчин - и женщин, - раскачивающихся тут и там на деревьях и виселицах.