Стрелок Додд

- Охрана, убирайтесь вон! - взревел Годино. - Убирайтесь, ублюдки. Быстро!

Он пинками разбудил солдат, когда они сонно ворочались.

Он схватил барабанщика за воротник и поставил его, все еще полусонного, на ноги.

- Биться за оружие! Вы меня слышите? Биться за оружие! Вперед, вы, остальные. - Он бросился вниз по склону, за ним тащился сонный стражник. На бегу он увидел высокие языки пламени, вырывающиеся из кабельных отсеков. Когда подул порыв ветра, звук горения перерос в рев. Затем он споткнулся и с грохотом упал, споткнувшись о мертвое тело. Он не обратил на это внимания, но ринулся дальше, пытаясь спасти драгоценный мост.

Тросы были самыми ценными и горели сильнее всего. Он нырнул в огненную массу и попытался вытащить содержимое, но жар отбросил его назад. Он повернулся к мужчинам, которые подошли к нему сзади.

"Ведра! Воды!" - сказал он. - Используйте свои шляпы - все, что угодно.

На берегу грохот барабана разбудил спящих солдат. Вскоре все они хлынули к реке. Мужчины бежали с ведрами, с котлами для приготовления пищи. Цепочка ведер - двойная цепочка ведер - была протянута от берега реки к канатным сараям. Но потушить это пламя можно было не только полными ведрами воды. Люди вытаскивали куски горящей веревки и пытались сбить пламя деревяшками. Но нужно было так много всего сделать. Пламя с ревом поднималось по бортам штабелей понтонов. Древесина для дорожного полотна - сухая, хрупкая рухлядь - горела в огромных кучах, каждая размером с коттедж. Порывы ветра разносили повсюду искры. Мужчины с ломами пытались разнести огромные кучи на куски и скатить горящий хлам вниз по берегу, но это было остановлено после того, как две огромные массы древесины были унесены прочь и потерялись в широких водах Тежу. Древесина, плавающая по течению Тежу, была бы потеряна для французов так же, как если бы она была сожжена.

Офицеры прибежали из своих квартир в Пунхете на всех стадиях раздевания и помогли направить усилия солдат под главным командованием полковника Гилле.

Жар и дым были ужасными - то там, то сям на берегу лежало до двух десятков человек, приходя в себя. В безумной борьбе никто не заметил наступления рассвета. Никто не обратил никакого внимания на гонца с донесением, который появился посреди суматохи и звал полковника Гилле. Полковник просто выхватил записку и сунул ее в карман, прежде чем снова ринуться в битву с пламенем.

Наконец они разожгли костер, но в тусклом свете раннего утра их взорам предстало безнадежное зрелище. Сгорело почти три четверти троса и половина понтонов; другая половина была сожжена в тех местах, где пламя лизало борта штабелей понтонов. Понтоны с обгоревшим бортом валялись тут и там над кромкой воды. Небольшой клубок веревки представлял собой все, что осталось от груды аккуратных мотков, которые лежали в сараях. Сохранилась значительная часть досок для дорожного полотна, но их было легче всего заменить из всех.

В целом, мост был полностью разрушен. На его восстановление потребовалось бы много времени, а все доступные материалы уже были использованы. Солдаты и офицеры, совершенно измученные, лежали без сил на берегу, мрачно глядя на обугленные останки. Никто не произнес ни слова.дело в том, что никто ничего не предпринимал. Мрак и депрессия овладели всеми. Никто даже не пошевелился, когда седовласый старый генерал Эбле рысью поднялся по склону на своей изможденной лошади. Они тупо смотрели на него, пока он бросал взгляд туда-сюда по сцене разрушения. Сержант Годино был слишком уставшим и с больным сердцем, чтобы даже испытывать опасения, которые он, как сержант гвардии, должен был испытывать. После смерти Дюбуа у него ни к чему не было сердца. Полковник Гилле и другие офицеры поднялись на ноги, когда подъехал генерал Эбле, и, пошатываясь, вытянулись по стойке смирно. Все слышали, что сказал генерал.

"Здесь все еще много древесины, лодок, веревок, повсюду. Почему вы оставили их в таком виде?"

Зубы полковника Гилле блеснули белизной на почерневшем от дыма лице, а губы скривились от этой горькой иронии.

- Да, мой генерал, - это все, что он смог произнести.

- Вы называете это полным разрушением, полковник Гилле? Хорошо, что я пришел сюда, чтобы убедиться, что мои приказы выполняются.

Полковнику Гилле оставалось только стоять по стойке смирно и стараться равнодушно отнестись к этому наказанию.

- Давай, говори громче, парень. Люди должны были выступить час назад. Почему ты не закончил свою работу?

К этому времени на лицах офицеров-саперов начало проявляться сомнение. В этой кошмарной кампании могло случиться все, что угодно. Генерал мог быть сумасшедшим, или они сами могли быть сумасшедшими.

- О, ради Бога, полковник, - рявкнул генерал Ибл, наконец проявив гнев. - Возьми себя в руки, парень, и своих людей тоже. Почему ты не выполнил мой приказ?

- Приказ? - тупо переспросил полковник Гилле.

- Три часа назад я отправил вам приказ о том, что мост должен быть сожжен дотла до последней палочки, а подразделение, занимающееся наведением моста, вернуться в свои части. Завтра армия отступает.

Лица офицеров молниеносно изменились. Даже полковник Гилле улыбнулся. Внезапно вспомнив, он сунул руку в карман и вытащил депешу, которую ему вручили в разгар спешки по тушению пожара.

- Снова сложите эти понтоны, - коротко приказал он. - Принесите веревку, сложите все это в кучу и сожгите. И снова подожгите дорожный брус. Видите ли, это было так, мой генерал..." Но нет необходимости следовать за полковником Гилле в его объяснениях генералу Эблу о том, как случилось, что мост преждевременно загорелся и снова потушился. Когда армия собирается предпринять опасное отступление перед лицом активного врага, времени на объяснения остается мало.

Снова сквозь журчание реки послышался треск и рев пламени, и ветер разнес по округе длинную полосу дыма. Вскоре все, что осталось от моста, на котором сотни людей трудились в течение трех месяцев, - это длинный ряд куч белого пепла, все еще немного дымящихся.

Внизу, на большой дороге, уже была длинная вереница артиллерии, маршировавшей к пункту сосредоточения в Сантарене. Это были орудия, которые были доставлены для установки на батареях у слияния рек, чтобы прикрыть эту гипотетическую переправу.

Вслед за орудиями двинулись два батальона пехоты, которые ждали здесь с той же целью. Нетрудно было догадаться, что это были батальоны, поскольку каждый был разделен на шесть рот, и из каждых шести одна рота носила медвежьи шкуры гренадеров, а одна рота - зеленые плюмажи вольтижеров. Если бы не это, можно было бы предположить, что колонна представляла собой один батальон, настолько короткой она была. Это было следствием зимы без продовольствия. Генерал Эбл указал вниз на движущуюся колонну и обратился к полковнику Гилле. "Поторопитесь и отдайте этим людям приказы, полковник", - сказал он. "Они должны были уйти раньше них. Теперь половина из них никогда не доберется до своих полков". Потребовалось некоторое время, чтобы разослать маршрутные листовки каждому унтер-офицеру, командующему подразделением. Почти каждый полк французской армии был представлен в колонне строителей мостов. Однако также не было выдано никаких пайков; нельзя было ожидать, что армейский штаб отправит из своих почти несуществующих запасов пайки для людей, которые должны были выступить им навстречу в тот же день.

Было уже далеко за полдень, и никто из мужчин ничего не ел со вчерашнего дня, и теперь им предстоял марш-бросок в двадцать миль или больше. Неудивительно, что лица мужчин были мрачны, когда они маршировали прочь.

Вечеринка сержанта Годино была худшей из всех. Его двадцать человек (когда-то их было тридцать; остальные десять лежали в могилах, где их настигла болезнь) были одновременно слабы телом и мятежны душой. Печальная сумма их военного опыта - в конце концов, они были всего лишь годичными призывниками - оставила у них больше никакого желания служить своей стране вообще. Годино уже уловил обрывки разговоров между ними, которые доказывали, что их единственной целью было дезертировать к англичанам - они бы дезертировали к португальцам, если бы был хоть малейший шанс сделать это и выжить. И самое последнее, что они хотели делать, это возвращаться с французской армией через ужасные горы, которые они уже слишком хорошо знали, когда англичане наступали им в тыл, а ненавистные иррегулярные войска окружали их со всех сторон. Однако, поскольку все они были всего лишь мальчиками, еще не достигшими полного роста, месяцы недоедания и пребывания на открытом воздухе сделали их очень слабыми, и их нынешний голод был таков, что они едва могли передвигаться.