Стрелок Додд

И все же, если бы его спросили - это совершенно невозможно, но предположим, что это произошло, - был ли он счастлив, он не знал бы, что ответить. Он бы с готовностью признал, что ему неудобно, что он замерз, его плохо кормили и завелись паразиты; что его одежда превратилась в лохмотья; а ступни, колени и локти ободраны и кровоточат из-за долгой ходьбы и ползания; что его жизнь постоянно подвергалась опасности и что он действительно не ожидал пережить приключение, в которое собирался добровольно ввязаться, но все это не имело ничего общего со счастьем: это было то, о чем он никогда не переставал думать. Возможно, тот факт, что он не думал об этом, доказывает, что он был счастлив. Он был солдатом, выполнявшим свой долг настолько хорошо, насколько умел. Он был бы первым, кто признал бы, что под мудрым руководством офицера то, что он сделал, и то, что он собирался сделать, могло бы быть более успешным, но сейчас он чувствовал (или, скорее, почувствовал бы, если бы подумал об этом), что ему не в чем себя упрекнуть. И это состояние совсем не далеко от истинного счастья. В то же время он был бы крайне удивлен, если бы ему когда-нибудь сказали, что когда-нибудь настоящая печатная книга посвятит несколько абзацев рассмотрению его образа мыслей.

Обычное промозглое туманное утро сменилось водянистым рассветом, и Додд потянулся, чтобы размять затекшие суставы, и огляделся в поисках врага, прежде чем снова спуститься по стремительной реке к тому месту, откуда он мог видеть приготовления к строительству моста. Он с ужасом сознавал, что должен ввязаться в это приключение как можно лучше подготовленным. Он был совершенно один; в случае неудачи теперь не было никого, кто мог бы повторить попытку после него. Из того, что он мог видеть, время не имело первостепенного значения. Он предложил посвятить весь сегодняшний день - и дольше, если необходимо - наблюдению за тем, что было перед ним.

Он выбрал небольшую нишу в скалах, где он мог надеяться быть полностью скрытым, если только кто-нибудь не пройдет совсем близко, и отсюда он смотрел вниз по течению на происходящую там суету. Ближе всего располагался участок по строительству лодок. Там стояли два остова понтонов, на которые мужчины были заняты прибиванием ремней. Чуть дальше от реки на кострах кипели котлы, установленные под углом между двумя грубыми щитами, чтобы хоть немного прикрыть работу от ветра. Здесь люди пытались придать форму своей почти бесполезной древесине. Додд не мог догадаться, о чем они, но он увидел, что там горит огонь, и у него перехватило дыхание от надежды, когда он понял, насколько это может ему помочь. Кроме того, было ясно, что кто-то красил дно понтона - во всяком случае, чем-то намазывал его, чем-то, что содержалось в другом котле, стоявшем там.

Дальше были два сарая, набитых веревками, а за ними снова была веревочная дорожка. Додд узнал это; однажды он видел такое в действии в Дувре, когда шел в этот город из лагеря в Шорнклиффе. За ним виднелась огромная длинная груда бревен, аккуратно подогнанных и уложенных штабелями, которая, как предположил Додд, должна была быть дорогой, готовой для прокладки поперек тросов, когда - если - понтоны когда-нибудь будут пришвартованы на месте.

Весь день Додд наблюдал и таращился. Он поставил перед собой трудную задачу. Он пытался ознакомиться со всем, что попадалось ему на глаза, до такой степени, чтобы суметь сориентироваться в темноте. Он отметил маршрут туда, мысленно отмечая кусты здесь и овраги там, чтобы иметь возможность самостоятельно добираться до места работы, как бы темно ни было. Он наблюдал, не волнуясь и не испытывая беспокойства; это была задача, для которой все его образование и выучка - или их отсутствие - сделали его в высшей степени пригодным. Его безоблачное детство сельскохозяйственного рабочего и суровая школа терпения, которую он получил за годы службы в армии, стали подспорьем сейчас. Его разум не требовал постоянно новых мелких занятий. Он мог лгать и пережевывать жвачку своих наблюдений так же безмятежно, как корова.

И все же он удвоил свое внимание, когда долгий день подошел к концу. Важно было выяснить, выставлены ли часовые над работами, и если да, то сколько и где. Когда наступил вечер, он увидел, что рабочие прекратили свою работу и гурьбой направились вверх по берегу, туда, где их ждал двойной ряд вигвамов - грубых хижин из прутьев. Затем, в последних лучах дневного света, он увидел, что охрана установлена и часовые расставлены. На работах их было всего двое, каждый из них занимал участок вдоль половины длинной линии работ. Додд предположил, что они были там не для того, чтобы защищаться от нападения - ничто не могло быть дальше от сознания французов. Зная повадки солдат, он понял, что они были размещены там, чтобы помешать людям украсть материалы для строительства моста, чтобы разжечь костры; жизнь рядового часто сводится к одному постоянному поиску топлива, и ни один солдат не очень разборчив в источнике своих припасов. Додд уже мог различить отблески костров среди вигвамов. Додд мог бы попытаться проникнуть на мост той ночью, но он проявил здравый смысл и терпение и решил подождать еще день. Сегодня ночью, в порядке исключения, была луна. Он был тусклым и водянистым, но давал достаточно света, чтобы добавить опасности всему, что он мог предпринять. Он не пожалел бы о возможности ночного дежурства; он хотел узнать все, что мог, о распорядке обходов и смене часовых на данном этапе. С обычной французской системой аванпостов он был достаточно знаком - он так часто нес службу в пикете в арьергарде или авангарде в пределах слышимости французского заслона, - но сегодня вечером он хотел записать все, что мог. Он понимал, что ему, возможно, потребуется целый час без помех, чтобы осуществить планы, которые строил его медлительный, но логичный мозг.

Он оставался в своем укрытии всю ночь, подолгу дремал, но резко просыпался при каждом необычном шуме. В ясную, тихую ночь он мог слышать все, что происходило внизу, в трехстах ярдах от него. К тому времени, как наступило утро, у него была вся информация, которую он хотел.

На следующее утро погода снова изменилась, выдался ненастный день с сильным ветром и временами проливными дождями, но было заметно теплее - день, который явно предвещал наступление весны. Додд все еще оставался в своем укрытии, время от времени поливаемый дождем, но иногда удивительно согреваемый и утешаемый лучами солнца, которые благодарно лупили по его запрокинутой спине. Когда выглянуло солнце, он воспользовался возможностью разложить оставшиеся тринадцать патронов, чтобы избавить их от возможной сырости. Всю эту зиму он очень заботился о своих боеприпасах, но, несмотря на всю свою осторожность, обнаружил, что два патрона пришли в негодность. Он понятия не имел, сколько еще таких же может оказаться, и однажды попавший в цель заряд, который отказывался взрываться, был серьезной помехой. И все же Додд не позволил этой простой обязанности помешать его наблюдению. Весь день он наблюдал за работой ниже по реке. Он увидел, что закончен еще один понтон - второй с тех пор, как он заступил на вахту, - и увидел, что к куче в сараях добавлено еще больше троса. Днем он увидел, как из дальней деревни, пошатываясь, подошли два солдата, каждый с котлом, который они поставили на месте покраски лодок. Очевидно, это была бы краска, или деготь, или жир - если бы это была просто вода, котлы были бы наполнены из реки. Это было полезно для его планов, и он не видел никакого нового развития событий, которое могло бы им помешать.

Когда наступила ночь, он умеренно поел сушеного мяса своего мула. Ему приходилось заставлять себя есть вообще. Отчасти это было потому, что даже невозмутимый, философски настроенный Додд иногда испытывал волнение, например, собираясь пуститься в приключение подобного рода; отчасти это было потому, что он уже неделю не ел ничего, кроме холодного жареного мула; отчасти это было потому, что мясо, которое с самого начала никогда не было особенно привлекательным, к настоящему времени начало становиться еще более неприятным. Тем не менее Додд заставил себя поесть, потому что не знал, когда сможет поесть снова, если переживет ночное приключение. Он вытряхнул из рюкзака и карманов их припасы и разложил их на земле в своем укрытии. Возможно, он сможет вернуться за ними, а возможно, и нет. Труднее было решиться расстаться со своей винтовкой. Ни один хороший солдат никогда не расстается со своим оружием; без него, по сути, он перестает быть солдатом. Это традиция, пришедшая со времен доисторических войн. Додда раздражало, что он оставил свою винтовку. к сожалению. Кроме того, то, что он оставил его, слишком определенно указывало на то, что он собирался выполнять свою работу штыком, используемым как нож, от которого сильно пахло убийством и не солдатской войной. И все же факт оставался фактом: винтовка была бы помехой, а если бы ему пришлось ею воспользоваться, то только потому, что его попытка провалилась. Гораздо разумнее было бы оставить ее здесь. И поскольку так было разумнее, Додд в конце концов так и поступил.