Стрелок Додд

Нож вошел точно в крупные кровеносные сосуды горла, но конвульсивный рывок мула при уколе ножа заставил его порвать недоуздок, которым он был привязан к пню, а последующие рывки привели к тому, что он был вынужден сбросить его в реку. Низкорослый человек увидел опасность и, не обращая внимания на стук копыт, обвил руками шею мула. Принимая во внимание планы Додда по разрушению моста, кажется допустимым предположить, что будущий ход европейской истории может повернуться к падению запряженного в упряжь мула с перерезанным горлом. Низкорослый человек достиг своей цели. Мул упал, стукнув подкованными копытами, но он лежал на боку среди камней и не упал в воду. Он предпринял одну или две безуспешные попытки подняться, но кровь, хлеставшая большими струями из разорванной сонной артерии, лишила его сил, и вскоре он лежал неподвижно и мертв.

Затем предстояло провернуть большое дело. Додд отдавал приказы так хорошо, как только мог.

- Огонь, - сказал он, передавая Бернардино свою драгоценную трутницу, а затем, указывая на мула, - Побольше, побольше, побольше.

Бернардино бегал вокруг, собирая топливо, а затем с помощью кремня, трута и медленной спички принялся разжигать костер. Низкорослый мужчина начал сдирать кожу с четвертака мула.

Сам Додд, чьи военные инстинкты были совершенно неискоренимы, снова поднялся на холм с винтовкой в руке, чтобы занять позицию на "столе", не обращая внимания на двух мертвецов, которые все еще висели пригвожденными к колючему дереву рядом с ним, - чтобы быть начеку, чтобы дым костра или чистая случайность, если уж на то пошло, не привлекли внимание заблудившихся отрядов противника. Не было никакой реальной причины для беспокойства, хотя он и не знал этого. Почти весь батальон, расквартированный в деревне, все еще был в пути, сопровождая эшелон с мостом. Для охраны больных осталось достаточно здоровых людей. Этот мул устроил грандиозный пир. Бернардино и низкорослый человек ели до тех пор, пока не перестали есть, а затем низкорослый человек поднялся на холм, где Додд стоял на страже, указал туда, где горел костер, и, очевидно, поставил себя на стражу вместо Додда. Он был гораздо более вдумчивым человеком, чем Бернардино.

Додд вернулся туда, где Бернардино, весь перепачканный кровью мула, нанизывал на шомпол перед огнем большие куски мяса. Додд ел с жадностью, и к тому времени, когда он насытился, Бернардино обнаружил, что к нему вернулся аппетит, и он смог начать все сначала. Додд позволял ему есть столько, сколько тот мог выдержать; ему предстояло наверстать упущенное за много дней на половинном рационе, и - так диктовали планы Додда - еще много дней на половинном рационе, к которым он мог подготовиться как можно лучше. И все же, когда он просто не мог больше терпеть, и благодарное тепло костра соблазняло его растянуться рядом с ним и наверстать упущенное за долгие ночи прерванного отдыха, Додд побуждал его к деятельности.

Он должен был продолжать доставлять новые запасы топлива и помогать Додду жарить на гриле все больше и больше мяса.

Лицо Бернардино, не меньше, чем у Додда, было поджарено до ярко-алого цвета. Жар от костра был таким сильным, что им приходилось прикрывать от него руки, переворачивая перед огнем куски мяса. Это была самая примитивная кухня, какую только можно себе представить. Додд настаивал на том, чтобы мясо было очень тщательно прожарено, фактически до тех пор, пока оно не стало совсем сухим и, естественно, не обуглилось по краям, но с этим ничего нельзя было поделать. Мясо было грубым, жестким и волокнистым и имело специфический сладковатый привкус, но для мужчин, которые были достаточно голодны, чтобы съесть сырую конину, запеченную на муле, это настоящая роскошь.

Как бы то ни было, ни Додд, ни Бернардино никогда в жизни не знали, что такое хорошая еда. Это была простая ирония судьбы, что денег и усилий, потраченных впустую на войну, в которой они сражались, было достаточно, чтобы каждый человек, участвовавший в ней, до конца своих дней жил в лукулловской роскоши.

Гора жареного мяса, стейков и сочных кусков ребрышек становилась все больше и больше, несмотря на то, что время от времени и Додд, и Бернардино обнаруживали, что могли бы откусить еще один-два особенно аппетитных кусочка. Бернардино удивленно смотрел на колоссальную груду мяса; он вообще не мог понять причины этого. Но задавать вопросы было невозможно. Он просто продолжал жарить мясо и собирать топливо, весь этот долгий день. Только когда было приготовлено что-то весом более центнера мяса, Додд, казалось, остался доволен, и Бернардино смог заснуть, лежа, как кот, перед тлеющими углями костра. Тепло и непривычно полный желудок помогли ему проспать целых тринадцать часов, фактически до следующего утра.

Он проснулся и обнаружил, что Додд и низкорослый мужчина явно готовятся к дальнейшему путешествию. Они наедались вареным мясом, набивая им все доступные сумки и карманы, и то же самое пришлось сделать Бернардино, когда он поднялся на ноги. Это была тяжелая ноша, которую каждый нес, когда отправлялся в путь, - около сорока фунтов мяса на каждого. Но Додд был счастлив. Это означало бы рацион на три недели при условии, что мясо сохранится в хорошем состоянии - или даже если оно не сохранится, если уж на то пошло. Мясо мула с личинками лучше, чем вообще ничего. Додд, хотя он никогда не слышал выражения "сбалансированная диета" и хотя слово "калорийность" еще не было изобретено, с радостью обменял бы половину мяса на равный по весу кусок хлеба, но поскольку такой обмен был совершенно невозможен, он не стал жалеть об этом.

Это тщательное приготовление мяса до крайней степени сухости имело своей целью сохранение мяса в течение максимально возможного времени, и оно все еще было холодным, хотя весна была уже совсем близко.

Это было опасное путешествие, в которое они отправлялись, хотя волей-неволей только Додд мог знать его цель.

Они спустились с холма к главной дороге и начали преследовать колонну. Но здесь река и дорога текли близко друг к другу в направлении вверх по течению, и местность рядом с дорогой была в некотором роде более открытой и ровной, и в маленьких деревушках, которые ее усеивали, стояли войска. Их продвижение было ужасно медленным - приходилось ползти по канавам, украдкой пробираться от перелеска к перелеску и подолгу прятаться, когда кто-либо из врагов был в поле зрения.

И все же это был единственный способ передвижения по этой стране. Хитрости и маскировка вообще не помогли бы, поскольку военное положение в Португалии было таково, что не было никакой возможности выдать себя за мирных жителей, отправляющихся в путешествие по частным причинам. Мирных жителей не было, и частные причины перестали существовать. Французы вешали или расстреливали - если не пытали - любого, кого они ловили, кто не был французом; они делали это в течение стольких недель в этой местности, что осталось мало туземцев, и они жили как дикие звери - фактически, как Додд и двое его спутников, - в тайных логовищах. Да и идея передвигаться по большой дороге ночью была уже неосуществима. Вдоль нее было разбросано военных постов и деревень в таком количестве, что приходилось постоянно делать крюк, а у Додда хватало здравого смысла, чтобы рассматривать длительное ночное передвижение по незнакомой местности.

К этому времени они уже покинули территорию низкорослого человека, и вряд ли можно было ожидать, что погонщик мулов Бернардино настолько хорошо разбирается в местности, чтобы охватить каждую канаву и заросли. Все, что они могли сделать, - это продвигаться тем способом, которому они следовали, принимая все возможные меры предосторожности, чтобы при сворачивании с дороги не превысить отметку и не проехать мимо колонны на мосту, которая через двадцать четыре часа была где-то впереди них и направлялась в местность, которую Додду очень хотелось выяснить. Шансы на то, что они выживут, были невелики. Додд знал это, когда начинал, но он так далеко продвинулся по пути самостоятельного мышления, что счел своим долгом рисковать своей жизнью без приказов ради выбранной им самим цели, а не сохранять ее как единственный талант, который будет возвращен полку без прибыли, когда наступит великий день, когда он сможет вернуться в строй. Он догадывался, что его жизнь не имеет большого значения по сравнению с мостом, который строили французы, и поэтому подвергал ее опасности, не радостно, но и не унывая; уравновешенно - это, пожалуй, лучшее выражение, потому что в Додде не было ничего от смирения.