Стрелок Додд

Затем следующее пушечное ядро разнесло в щепки ближайшую дверь, и Дюбуа отбросил свою беспечность и побежал в укрытие за складом так же быстро, как это сделал Годино. На данный момент в Сантарене прекратились все работы. Конные гонцы с грохотом пронеслись по улицам и выбежали из ворот, чтобы привести в действие батареи, чтобы отогнать этих наглых нарушителей спокойствия, в то время как пушечные ядра падали на город через равные промежутки времени. Затем над головой с резким треском разорвался снаряд, и осколочные пули разлетелись точно по центру главной улицы, в результате чего несколько человек пострадали среди собравшейся там толпы. Это вызвало раздражение, вытеснившее интерес. Британская артиллерия была единственной, применившей этот новый снаряд, и французы повсеместно его не любили и боялись. Однако выпущенных снарядов было немного, потому что враг пришел уничтожить материалы для наведения мостов и мастерские, а не людей. Годино, выглянув из-за угла склада, увидел, как пришвартованный понтон внезапно разлетелся на куски, когда пуля попала точно в середину.

Теперь то тут, то там в прочных стенах складов зияли дыры. Внезапный оглушительный стук копыт возвестил о прибытии кого-то особенно важного; так это и был - ни много ни мало, сам маршал Массена, главнокомандующий, с генералом Эбле и маршалом Неем, парой десятков адъютантов, его португальскими советниками-ренегатами и тремя дюжинами конных ординарцев.

Массена слез с лошади и неуклюже заковылял по боковой аллее к реке. Он схватил Дюбуа за руку и заставил отойти за угол склада, чтобы тот мог положить свою тяжелую подзорную трубу ему на плечо. Годино, наблюдавший за выражением лица Дюбуа, не мог не развеселиться. Несомненно, было честью поддерживать подзорную трубу принца Империи, но Дюбуа вполне мог бы обойтись и без этой чести, поскольку для этого требовалось оставаться вне всякого укрытия во время обстрела. Массена вернул подзорную трубу своему адъютанту и, не сказав ни слова, отвернулся, а Дюбуа с благодарностью поспешил обратно к Годино за складом. Вскоре в город с грохотом ворвались орудия, заняли позиции в переулках, ведущих к реке, и открыли огонь по врагу. Ниже по течению они услышали, как другие орудия подхватили припев. Кем бы ни был британский генерал по ту сторону океана, его надежды, должно быть, намного превзошли его здравый смысл, если он рассчитывал разрушить французские мосты одной шестифунтовой конной батареей. Вскоре тридцать орудий открыли ответный огонь, используя все преимущества маскировки. Британская батарея выдержала немало тяжелых ударов, но в конце концов это было больше, чем могли выдержать плоть и кровь, и они размялись и ушли.

Тогда французские офицеры смогли, наконец, собрать своих рабочих и приступить к дневной работе. Особого ущерба нанесено не было. Единственный понтон был затоплен, а мастерские немного разрушены ; вот и все. Позже в тот же день британская конная артиллерия опробовала новую тактику, внезапно выезжая галопом на неожиданную позицию и делая несколько поспешных выстрелов, которые обрушивались на дома, но каждый раз их быстро отгоняли поджидавшие их контрбатарейцы. Даже британская артиллерия, с ее блестящими офицерами и великолепным вооружением, еще не изобрела метода ведения огня из орудий со скрытой позиции, в то время как передовой офицер наблюдения контролировал цель. И все же британцев нелегко было удержать от цели, к которой они стремились всей душой. На следующее утро французам открылся ряд невысоких насыпей на противоположном берегу; британцы начали возводить там земляные валы для огневых точек, и не весь огонь французских орудий в течение дня мог разнести их вдребезги.

А на следующее утро земляные работы были завершены. Там были установлены орудия, и с французского берега были видны только их дула, выглядывающие из амбразур, в то время как людям была предоставлена почти полная защита. Кроме оружия, были и другие орудия разрушения. С шипением и визгом длинный шлейф дыма взметнулся над земляными валами и, изгибаясь, потянулся к причалам, падая с брызгами голубого огня рядом со складом. К счастью, возможно, было очень мало случаев, когда ракеты производили такой хороший выстрел. Рабочие, в том числе Дюбуа и Годино, расхаживали под навесом с ведрами и бочонками воды, готовые тушить пожары, но к их услугам почти не прибегали. Некоторые ракеты нырнули прямо в реку; другие изогнулись на ветру и упали на абсурдном расстоянии. Одна или две даже взмыли в воздух и упали обратно на английской стороне.

И все же, несмотря на всю эту плохую практику и несмотря на тот факт, что французская артиллерия была направлена далеко вправо и влево в попытке обстрелять английские земляные укрепления, Годино знал, что эта английская демонстрация будет достаточно эффективной в одном отношении. В город поступало достаточно снарядов, чтобы сделать работу в мастерских рискованной, но более важным соображением было то, что операция по наведению мостов через реку в Сантарене (если бы она когда-либо планировалась) теперь была бы настолько сложной, что почти невозможной, теперь, когда была задействована артиллерия, способная воспрепятствовать переправе. Когда ближе к вечеру повозки, фургоны и артиллерийские кессоны - по мнению Годино, столько транспорта, сколько могла похвастаться вся армия, - начали прибывать в город, его подозрения подтвердились.

"Мы переезжаем завтра", - сказал он Дюбуа, кивая на фургоны, припаркованные на главной улице.

"Откуда ты знаешь?" - спросил Дюбуа, как всегда скептически настроенный.

"Есть много причин, почему..."

"Запомните мои слова, - сказал Годино, - мы двинемся завтра, если не двинемся сегодня ночью".

Он был совершенно прав. Вечером все мостостроители усердно грузили свои почти законченные мосты на телеги. Это была огромная задача, поскольку количество материала, которое они собрали вместе, было колоссальным. Единственное средство, которое можно было придумать для транспортировки самих понтонов, - это связать артиллерийские кессоны попарно и уравновесить сверху большие, неуклюжие лодки. Для фактического подъема их наверх блоки и снасти, которые когда-то использовались для подъема тюков шерсти и висели за верхними окнами шерстяных складов, оказались чрезвычайно удобными, и именно за разработку способов применения этих Богом посланных приспособлений Годино заслужил похвалу от генерала Эбле. Канаты и, прежде всего, дорожный лес занимали огромное количество повозок. К тому времени, когда погрузка была закончена, все устали и промокли насквозь - потому что, конечно, дождь, который шел с перерывами в течение дня, с наступлением темноты перерос в непрекращающийся ливень. Тем не менее был отдан приказ о том, чтобы группа наведения моста выступила на парад в пять часов утра - всего через три часа.

Даже тронуться в путь огромному обозу, когда наступило утро, было огромным делом. Изможденные лошади поскользнулись и упали на булыжниках, лопнули упряжки. Но наконец это было сделано. Тщательно сомкнувшись, повинуясь полученным строгим приказам, колонна, состоящая из машин протяженностью в полторы мили, начала свой медленный путь из города в направлении вверх по течению, к деревне, где, как Дюбуа действительно смог выяснить для себя, был расквартирован четвертый батальон Сорок Шестого полка. Они с Годино маршировали с половиной отряда по наведению моста во главе колонны.

Все были уставшими, больными, голодными и в крайне дурном настроении, и никто, кроме, по-видимому, офицеров, не знал, куда они направляются. Темп был похоронный. Каждые несколько минут им приходилось останавливаться под дождем, чтобы дать возможность тащащейся колонне догнать их, и с каждой минутой они промокали все больше, а на каждой остановке им становилось все холоднее. Годино, барахтаясь и поскальзываясь на асфальте, был рад, что у него все еще есть пара хороших ботинок. Сапог во французской армии становилось все меньше; у половины солдат вокруг него, особенно у тех, кто был выделен из Шестого корпуса, их вообще не было. Вместо этого их ноги были перевязаны мешками из сырых шкур, полученных от туш животных, находившихся на пайке, или от мертвых лошадей. С одной стороны, они были удобны в том смысле, что, надетые с волосами внутри, они согревали ноги, но во всех других отношениях они были ужасно неподходящими, и они могли внезапно износиться и оставить своего несчастного обладателя бродить босиком по каменистым дорогам. Большинство мужчин тоже были одеты в лохмотья, которых едва хватало для приличия; на некоторых была гражданская одежда, пальто или бриджи, некоторые из них были заметно испачканы кровью. В целом они больше походили на толпу попрошаек, чем на передовую часть регулярной армии - более того, на удрученных попрошаек. Очевидная проверка планов армии в Сантарене лишила их мужества.