Страница 21 из 82
Наконец он добрался до позиции противника и убедился, что его подозрения были верны. Все это время там находился только один человек, и Додд убил его первым выстрелом. Пуля попала ему в пах и, разорвав крупную артерию на бедре, высосала из него жизнь за двадцать секунд. Он спокойно лежал на левом боку посреди большой лужи свернувшейся крови. Всего несколько капель крови вытекло из другой раны на правом колене, которая, должно быть, была нанесена после смерти.
Бернардино, когда он появился несколько секунд спустя, был чрезвычайно удивлен тем, что они потратили так много времени и энергии на выслеживание мертвеца. Но он выразил восхищение тем фактом, что Додд дважды поразил его противника двумя выстрелами, оба с расстояния более пятидесяти ярдов. Мертвый мужчина лежал на левом боку. Его шомпол был зажат в правой руке, что ясно указывало на то, что он был убит во время перезарядки. Его левая рука была сжата в кулак, но когда Бернардино перевернул его, чтобы обшарить карманы, из нее что-то выпало - пуля, которую он собирался всадить в свой мушкет.
У него не было обычного тускло-серого цвета. У него был яркий матовый вид. Додд лениво взял его в руки. Она была не такой тяжелой, как обычно; похоже, это была не свинцовая пуля. Додду показалось, но он не мог в это поверить, что она, должно быть, серебряная. Он не мог поверить, что это серебро; он пришел к выводу, что у французов, должно быть, заканчиваются боеприпасы и они отливают пули из металлолома. Он лениво отбросил его в кусты.
Это был не единственный загадочный предмет в деле. Мертвец, должно быть, пролежал там, спрятанный там, долгое время - скорее всего, еще до рассвета того дня. Почти наверняка у него была возможность выстрелить в нескольких других людей до того, как Додд оказался в пределах досягаемости. Не было никакой очевидной причины, по которой он пришел один на территорию противника, равно как и того, почему, придя туда, он должен был ждать, прежде чем стрелять именно в Додда. Додд просто не мог этого понять. Он никогда не слышал о суеверии, согласно которому для убийства очень важного человека или человека, обладающего дьявольскими способностями, желательно использовать серебряную пулю. По правде говоря, он и представить себе не мог - ему это даже в голову не могло прийти, - что в измученном воображении бедняги Фурнье он мог стать таким огромным. Додд перестал ломать голову над этим бизнесом, как только решил, что это не имеет существенного отношения к его собственному благополучию и благополучию его последователей. Насколько мог судить Додд, больше никто из участников вечеринки, похоже, не придал этому значения. Это был всего лишь еще один убитый француз, еще один маленький шаг в правильном направлении. Они переключились со смерти этого француза на планирование смерти следующего.
Так проходил день за днем. Батальон по-прежнему ютился в переполненных коттеджах и надворных постройках в деревне, а португальцы по-прежнему голодали и дрожали на холме. Шли дни за днями проливных дождей и пронизывающих ветров, что во многом объясняло бездействие французов. В деревне царил спазматический голод, а на холме - еще более упорядоченный. Додд начал догадываться, что французы собираются оставаться на месте, пока лишения не выгонят их. Это будет голодный поединок, и он хотел убедиться, что его команда сможет голодать дольше всех. Драгоценную муку и кукурузу бережно хранили, даже несмотря на то, что от сырости они начали плесневеть. Первыми были убиты и съедены пять коров - их было трудно прокормить, и всегда существовала опасность, что враг может захватить их в плен во время какой-нибудь новой атаки на холме. Затем овцы были съедены, начав сначала с тех, которые умерли от голода и переохлаждения. Португальцы росли беспокойными из-за этой диеты, состоящей из нерафинированного мяса, - они никогда не были большими любителями этого продукта. Они требовали хлеба, но Додд решительно воспротивился их требованиям, и старая Мария, которая отвечала за запасы в конце пещеры, поддержала его. Она казалась мудрее остальных и удовлетворяла все их просьбы о хлебе и лепешках, поджаренных в масле, решительным "Нао, нао", гнусавый тон которого, казалось, выражал все ее презрение к мужской половине человечества в каждой отрасли человеческой деятельности, от ведения домашнего хозяйства до планирования кампании - хотя в этом виде войны эти две конкретные цели не были особенно различимы.
Несчастные крестьяне, конечно, видели впереди себя полную разруху. Их поля оставались невозделанными, их здания разрушались, и теперь они были вынуждены есть свой скот, не оставляя вообще никаких зародышей, которые могли бы размножиться в последующие годы. Примерно десяток больных и умирающих от голода овец, которых дважды в день перегоняли через тайный брод, представляли теперь их единственное богатство; когда оно исчезнет, у них не останется ничего, буквально ничего. Они умрут с голоду независимо от того, отступят французы или останутся. И все же это был не тот вопрос, в котором можно было обсуждать какой-либо принцип, за исключением мелких деталей, потому что всегда оставался один большой выдающийся факт - сдаться французам сейчас означало бы гораздо более верную смерть, чем оставаться здесь, в горах, и умирать с голоду.
Все помнили о судьбе Мигеля.
К этому времени Додд уже мог кое-что понимать из всего того, что говорилось вокруг него. Он должен был выучить язык, как ребенок выучивает свой родной. Когда Додд использовал существительное и глагол и составлял из них предложение, он не имел ни малейшего представления об этих трех операциях; он не знал, что такое существительное, или глагол, или предложение. Неспособность читать или писать, естественно, затрудняла ему обучение. В конце концов он дошел до состояния полуторагодовалого ребенка - он понимал большую часть того, что ему говорили, но все, что он мог использовать в ответ, - это небольшой набор существительных и глаголов, которые не делали ни малейшей попытки согласовать друг с другом. И все же его престиж никогда не страдал из-за нелепостей, которые он говорил; он был слишком искусен в убийстве французов, чтобы выглядеть хоть сколько-нибудь смешным в глазах крестьян.
Глава XIV
В деревне, где четвертый батальон Сорок Шестой дивизии гнил в застое, мало что происходило, чего не замечали зоркие наблюдатели на холме. Часовые видели все. Они могли сообщить о постоянных и по большей части безуспешных поисках пищи на пахотных землях. Они могли видеть небольшие группы людей - всегда вооруженных и бдительных - в поисках крапивы и съедобных сорняков, чтобы дополнить свой скудный рацион. Они сообщали всякий раз, когда в батальон из штаба неохотно доставлялся небольшой обоз с продовольствием, что случалось не очень часто. Они знали, когда болезнь поражала несчастных солдат, потому что видели, как больные, пошатываясь, добирались до больничного домика, и видели, как выносили трупы для погребения, и посмеивались над этим. Это была дизентерия, неизбежный результат недель пребывания на открытом воздухе и плохой пищи. Они объяснили Додду природу болезни с помощью яркой поясняющей пантомимы, и Додд мрачно кивнул. Не было на свете ни одного солдата, который не знал бы толк в дизентерии. Бернардино широко ухмыльнулся, когда с вершины холма указал на то, как сильно вытянуты батальонные уборные и как они постоянно переполнены.
Естественно, осознал Додд, там, внизу, не было никаких медикаментов для французов; не было медикаментов для всей французской армии, ютящейся в своих казармах вокруг Сантарена, и не было никаких средств их раздобыть. Сто пятьдесят миль горной дороги, которая лежала между французами и границей даже с Испанией, были полностью перекрыты ордами голодающих нерегулярных войск, мобилизованных Веллингтоном. Ни одно письмо, не говоря уже о конвоях, не дошло до французов с тех пор, как три месяца назад они пересекли границу. Все это время, проводя осады, участвуя в битвах и переживая бесчисленные стычки, они жили тем, что могли найти в стране, естественно бедной и которая по большей части была опустошена у них на глазах.