Стрелок Додд

Без приказа французы отклонились вправо и побежали преграждать им путь, в то время как авангард, с которым первоначально сражались португальцы, бросился в погоню по горячим следам. Один из португальцев оступился и покатился вниз по склону, и прежде чем он успел подняться на ноги, штык Годино пронзил его насквозь. Фурнье, стоявший рядом с Годино, обезумев от возбуждения, тоже ударил его ножом, и мужчина умер, корчась от ярости и боли.

Перестрелка потеряла всякий след порядка здесь, на вершине дикой горы. Когда линия перестрелки начинает проходить по пересеченной местности и с частыми сменами направления, она вскоре перестает быть линией. Две французские роты разбились на небольшие группы, расхаживавшие туда-сюда по склону холма, в то время как небо потемнело и полили потоки дождя, усугубляя неразбериху. В этой кошмарной стране высоких скал, чахлых деревьев и низкого кустарника битва велась до решительного конца. Робкие и измученные французы нашли широкую возможность выйти из боя и, пригнувшись, укрыться в расщелинах скал, в то время как храбрые и упрямые сбились с пути. И все же в сгущающихся сумерках то тут, то там раздавались мушкетные выстрелы. Люди все еще встречали свою смерть в беспорядочной битве. Годино, поднимаясь по небольшому оврагу с двумя или тремя сопровождающими, встретил спускавшихся по нему Лебрена и Фурнье, и между ними они наполовину вели, наполовину несли кого-то еще - Годрона.

"Англичанин застрелил его".

"Англичанин?"

"Да, клянусь Богом!"

"Куда он ранен?"

"В живот".

Последовала пауза. Все знали, что такое ранение в живот, и все знали - им так часто это предписывали, - что только трусы уходят из боя, чтобы помочь раненым вернуться домой. Но все также знали, что они не могли оставить раненого - даже умирающего - там, где до него могли добраться португальские нерегулярные войска.

Годино был спасен от дилеммы долгой дробью барабана далеко позади него. Затем барабан заиграл в новом ритме, длинная дробь и три удара, за которыми последовала короткая дробь и три повторных удара. Это было отступление. Шинель с двумя мушкетами, продетыми в рукава и прорези карманов, превратилась для Годрона в подобие носилок, и они понесли его обратно туда, где две роты перестраивались на гребне холма над переулком. Солнце уже село, но тучи на западе разошлись, и в них пробивалось немного водянистого, умирающего света. Капитан был печален, пока сержанты докладывали свои рапорты. Такой-то пропал, и еще кто-то. И еще кто-то был мертв - они видели, как он упал, и забрали его вещи из рюкзака. Капитан мрачно посмотрел на вершину холма и на угасающий запад. Это было поражение, и он пока не мог отомстить за него. Он не мог думать о том, чтобы бросить своих усталых людей в темноте в это нагромождение скал. Он не мог даже думать о том, чтобы попытаться найти пропавших людей. Он надеялся, что они скорее мертвы, чем попали в руки португальцев. Он заставил роту ждать, пока стемнеет, чтобы быть вознагражденным возвращением одного или двух пропавших без вести, а затем, неохотно, повел роту вниз по холму и по переулку туда, где группа каменных коттеджей отмечала места дислокации батальона. В тот вечер, когда маленький Годрон умирал на руках хирурга, в батальоне царило ликование. Мало того, что у каждого была крыша над головой - будь это всего лишь крыша грязного коровника, - но у каждого было вдоволь еды. Между деревней и рекой было поле с картофелем, и хотя, по-видимому, были предприняты усилия, чтобы выкопать его и выбросить в реку Тахо, оставалось еще много картофеля, который можно было бы выкопать. И когда они вошли, в деревню, жалобно блея, вошла козочка с двумя козлятами. Это означало суп для всех и нечто большее, чем просто вкус мяса; и не только это, но кто-то схватил бродячую одинокую курицу, бегавшую по навозным кучам, что стало бы приятным дополнением к офицерской столовой. Было и топливо - заборы и изгороди в таком количестве, что не было необходимости вырубать фруктовые деревья. Каждый мог посидеть у большого, ревущего огня и согреться впервые за несколько недель.

Было грустно из-за вина. Кто-то разбил все бочки с вином в подвале гостиницы; вино лилось рекой повсюду, но, несмотря на все это, в бочках оставалось еще достаточно для офицеров, и с пола можно было собрать достаточно для солдат, чтобы все они были по-настоящему счастливы. Это был совершенно великолепный, буйный вечер.

Никто не придал значения тому факту, что козы и курица были единственными живыми существами, которых можно было найти в деревне: они к этому привыкли. Конечно, это добавило бы им удовольствия, если бы одна или две женщины были достаточно любезны, чтобы остаться и помочь в их развлечении. Но в данный момент это было неважно; в последнее время мужчины прошли слишком быстро и слишком далеко, чтобы уделять этому много внимания. Все они были очень довольны едой, питьем и наслаждались теплом.

Фурнье подошел и тяжело опустился рядом с сержантом Годино.

- Годрон, я полагаю, умрет? - начал он.

- Боюсь, что так, бедняга, - сказал Годино.

Фурнье немного поколебался, прежде чем продолжить: "Вы помните тот день, когда мы возвращались в батальон после той переутомительной работы, которую нам пришлось выполнять?" "Вы имеете в виду день, когда был убит Бойель? Да."

- Бойель был другом Годрона.

- Он был и моим другом тоже.

- Их обоих убил один и тот же человек, - сказал Фурнье.

- Маловероятно. Откуда ты знаешь? - спросил Годино.

- Так и есть. Я клянусь в этом. Я видел его ясно, как свои пять пальцев, когда он убивал Бойеля. И сегодня - я дважды видел его вдоль ствола своего мушкета. Как получилось, что я скучал по нему? Как получилось, что мы все скучали по нему в тот раз? Скажи мне это.'

- Осторожнее, осторожнее, - сказал Годино, заметив выражение лица Фурнье.

- Знаете, больше пуль пролетает мимо, чем попадает.

"Потребуется много пуль, чтобы попасть в этого", - сказал Фурнье.

"Иди спать и забудь об этом", - сказал Годино. "Утром ты почувствуешь себя лучше".

Однако потребовалось нечто большее, чем эта добродушная бесцеремонность, чтобы успокоить суеверного Фурнье; было поздно, когда Годино добился успеха.

Костры погасли. Батальон спал, пока часовые ходили по деревне. Часовые были начеку, как и положено людям, чьи жизни зависят от этого. Но ни один часовой не простирался до берега реки, и никто не видел, как десятки темных теней поползли вдоль кромки воды через устье оврага, покидая холм, где в тот день шла битва, ради другого холма за оврагом.

Глава X

На следующее утро батальон был рад услышать, что им не придется выступать. Устроившись здесь с комфортом, имея достаточно еды и укрытие от непогоды, они забыли о своем вчерашнем стремлении отступить. Но они не должны были бездействовать, во всяком случае, не все. Две роты должны были оставаться на своих постах, чтобы охранять форт, чинить одежду и делать все остальное, что могло показаться необходимым. Остальные четверо прошли легким маршевым порядком - не имея при себе ничего, кроме оружия и амуниции, - и приступили к прочесыванию холма, где они вчера сражались, в поисках разбойников, которые взяли над ними верх. Это была тщательная и высоконаучная операция. Три роты были растянуты до тех пор, пока не заняли всю ширину от дороги до реки, с интервалом в дюжину ярдов между каждым человеком. Четыре отделения четвертой роты были распределены через равные промежутки времени вдоль линии, чтобы создать прочную массу для борьбы с разбойниками, когда их обнаружат, - в этом можно было положиться на двадцать человек из одного отделения. Затем, с бесконечным трудом сохраняя дистанцию и одеваясь, они устремились через холм. До того места, где большая дорога снова спускалась к реке, было семь миль, и это заняло у них весь день - семь часов ругани, поскальзываний и оступления, тоскливого ожидания под дождем, пока выпрямлялась шеренга, продирания сквозь мокрые кусты в поисках спрятавшихся врагов, но они ничего не нашли. Несколько человек стреляли из мушкетов, но это были всего лишь дураки, которые стреляют из мушкетов, когда стрелять не во что. На холме вообще никого не было; единственным признаком того, что здесь кто-то был, было присутствие нескольких обнаженных трупов, лежащих под дождем, один или два из них были неизвестны и, следовательно, португальцы, остальные - вчерашние пропавшие французы. Все были взбешены, промокли и измучены, когда ближе к вечеру наткнулись на пикеты следующего батальона ниже по реке и поняли, что искать дальше бесполезно. Они маршировали обратно под проливным ночным дождем по большой дороге, мощение которой выворачивало лодыжки.