Страница 57 из 71
– Теперь осталось договориться о композиции и интерьере… – Ганин сделал было шаг назад, чтобы взять свои наброски, но Солнцеокий покачал головой, даже не взглянув. – Твои наброски замечательны, но я не хочу быть банальным Аполлоном Музагетом в античном стиле или еще кем-то из персонажей Ренессанса. Я Сам заготовил для Себя и композицию, и интерьер. Смотри, Художник!
Солнцеокий опять ударил своим посохом о пол и снова вспыхнули рубиновые глаза кобры, раздалось змеиное шипение. Из пасти кобры вырвался какой-то золотистый пар, собравшийся в облачко, облачко стремительно задвигалось, стало расти, сверкнула яркая вспышка и…
Ганин увидел – куда бы он ни посмотрел – лазоревую синь, а под ногами – белоснежные пышные облака, клубящиеся как вата, а прямо на облаках – высочайший трон из литого золота, простирающийся так высоко, что если смотреть на его вершину, то начинает болеть шея. На троне сидит золотой колосс – Солнцеокий. В левой руке он держит, как монарх, державу, только это не банальный золотой шарик с бриллиантами, это – сам вращающийся вокруг своей оси земной шар. Ганин без труда различил на нем все континенты, океаны и даже белые полярные шапки на полюсах. Ему даже показалось, что на нем можно разобрать и колебание волн в морской воде, и светящиеся точки мегаполисов. В правой руке, вместо традиционного скипетра, колосс держал Крест! Самый настоящий Крест, золотой, как на церковных маковках. Но как только Ганин понял, что это за предмет, тот вдруг стал таять в руках у Солнцеокого, как тает шоколад или снег от прикосновения к ним тепла человеческой руки или как плавится металлическое изделие при очень высоких температурах. Но тая и расплавляясь, крест стал менять свои формы. Концы креста стали искривляться, превращаясь в уродливую свастику. Смотреть на изуродованный крест было омерзительно. На голове Великана вместо короны сиял золотой обруч с нанизанными на него яркими светильниками, в которых Ганин узнал все семь планет солнечной системы. На шее его на золотой нити висели два кулона – один золотой и пылающий – солнце, другой – серебряный и светящийся мягким светом – луна. Но самое удивительное, что поразило Ганина, находилось под ногами солнцеокого колосса. Ганина передернуло и он даже попятился назад, ужаснувшись увиденного. Там был Человек, стоящий на коленях и по-рабски склонивший спину, прямо на которой помещались ноги Солнцеокого. Человек этот был в одной надбедренной повязке, вся спина его была исполосована свежими, еще кровоточащими рваными ранами от бича, так что на ней не было, что называется, и живого места, у него были длинные, немытые, потные черные волосы, ниспадавшие на плечи, небольшая бородка, а череп опоясывал венец, сплетенный из колючих ветвей. Хотя лица Его Ганин не видел, но он уже догадался, КТО перед ним…
– Мы так не договаривались! Речь шла о простом портрете! – пронзительно закричал он. – А тут… а тут… а тут… Я не могу ЭТОГО нарисовать! – он в ужасе попятился назад.
Колосс спокойно опустил свою голову в короне из планет и прищурился, чтобы рассмотреть где-то там, далеко внизу, что-то невразумительное пищащего мураша, и рассмеялся.
– Мы договаривались о портрете, Художник! – ответил он. И голос его был – как гром, а дыхание – как ураган. Ганин упал на колени, схватившись за уши, в которых, казалось, барабанные перепонки готовы были лопнуть, задыхаясь от сильного ветра. – Или ты хочешь сказать, что ЭТО – он обвел всю композицию глазами – пейзаж или марина или – тут он опять рассмеялся – натюрморт? Другое дело, что мы с тобой не договаривались о деталях композиции… Но ты и сам не настаивал, предоставив выбор мне, Заказчику, или Я не прав?
Ганин разевал рот как рыба, выброшенная на берег, но ничего не мог возразить – ведь и правда, он даже и не подумал обсудить детали до того, как дал свое согласие написать портрет, и горькое ощущение того, что он обманут, и причем отчасти по собственной вине, больно укололо сердце, а в глазах его потемнело.
Но ощущение это было недолгим, потому что какая-то невидимая сила внезапно подняла его с колен. Ганин сначала ничего не мог понять и недоуменно оборачивался вокруг, в поисках источника этой силы, но тут же, непроизвольно, механически, пошел к поставленному позади мольберту. И тут до него, наконец, дошло… Сила исходила от проклятого костюма! Костюм – как живой – заставлял его двигаться даже против его воли! Левый рукав – левую руку, правая штанина и ботинок – правую ногу – и так далее. Ганин превратился в настоящую куклу – марионетку с той лишь разницей, что нити, дергающие за его руки и ноги, не были ему видны, но ясно ощущались, и эти нити были частями его колдовского черного бархатного костюма. Но стоило только Ганину дойти до мольберта, как движения, как по команде, прекратились, а правая рука с волшебной кистью сама потянулась к мольберту – и… работа началась!
Что это была за работа!? Никогда еще Ганин не был в таком странном положении. С одной стороны, правая рука с самого начала фактически перестала ему подчиняться. Она двигалась сама собой. В голове Ганина возникали образы от виденного им перед собой Солнцеокого Колосса, автоматически запоминались линии, цвета, оттенки, формы, а правая рука, также автоматически, при помощи волшебной кисти необыкновенно натуралистически и точно переводила эти образы на холст. Причем кисть писала с самого начала идеально правильно, так что даже не требовалось предварительного наброска углем!
Вместе с тем каждое движение, каждый взмах, каждое прикосновение кисти к холсту, каждый мазок давались с необыкновенным трудом. Ощущение было непередаваемым и лишь отдаленно напоминало то чувство, что испытывает человек, когда пытается бежать по глубокой воде или по болоту или через непролазную чащу или идти против очень сильного ветра. Но даже эти аналогии не до конца передают подлинные ощущения Ганина. Это было сродни прорезанию лазерным лучом на диске новых бороздок. Он чувствовал, что преодолевая колоссальное сопротивление материала, он вырезает своей кистью какую-то новую реальность, и при этом сам изнашивается, стирается, сгорает, также как метеорит, прорезающий десятки тысяч километров пространства атмосферы, от чудовищного трения постепенно сгорает дотла. Уже после третьего мазка у него пошла носом кровь, уже после пятого он пошатнулся, уже после десятого у него онемела спина, и перед глазами поплыл туман. Он чувствовал, что мышцы его отекают, немеют, перестают работать, словно он с месяц не вставал с постели. В такой ситуации Ганин, конечно же, давно бы упал на землю без сил, но ему не давал сделать этого волшебный черный костюм. Каждая часть костюма держала какой-то странной силой соответствующую часть тела: ботинки и штаны – ноги, рукава – руки, воротник – шею. А волшебная кисть сама, без участия мускул его правой руки, писала чудовищный портрет. Выходила совершенно парадоксальная вещь: не рука водила кистью, как полагается, но кисть водила рукой. Казалось, от Ганина ничего не осталось, кроме сознания, которое работало как никогда ясно – оно замечало мельчайшие черточки, краски, оттенки, блики на своей модели – и кисть, получив информацию, воплощала возникшие образы без всякого участия онемевшего тела на холсте.
Сколько продолжалась эта пытка, Ганин не знал. Он совершенно потерял счет времени. В горле пересохло, язык набух, губы потрескались от жажды, но он писал и писал как одержимый, и даже если бы и хотел – ничего не смог бы сказать, а тем более – остановиться.
Мазок… мазок… еще мазок… – вот и лазоревый фон.
Мазок… мазок… еще мазок… – вот готово облачное основание.
Мазок… мазок… мазок… – проклятье! Кровавый пот заливает глаза, а капли крови из носа запачкали ботинки!