Страница 58 из 71
«Не могу стоять, не мог-у-у-у-у-у-у больше, сил н-е-е-е-е-ет!»
Но вот уже и нарисован литой, из цельного куска золота – это ж сколько надо тонн золота расплавить! – исполинский трон.
Мазок… мазок… еще мазок… – Ганин опустил непереносимо тяжелые, неподъемные, словно налитые свинцом, веки, но и с закрытыми глазами он видел проклятого Колосса также, как и с открытыми! Вот уже нарисована голова Колосса с провалами пустых глазниц, заполненными желтым раскаленным золотом, орлиный с горбинкой нос, сжатые в ниточку волевые губы, чуть выдвинутый вперед властный подбородок, выпирающие желваки плотно сжатых челюстей, вот уже видны золотистые кудри, а вот и венец из сверкающих планет…
У Ганина потемнело в глазах, он стал задыхаться. Упасть он не мог – ему мешал костюм, ставший его вторым телом. Однако боли от невыносимого стояния костюм не снимал, как и не мог заставить его дышать. Глаза Ганина закатились, он судорожно всхрапнул…
– На сегодня достаточно, Художник! Я доволен работой! – раздался где-то на периферии его сознания громоподобный голос. – С полночи до без четверти четыре ты нарисовал одну треть портрета – фон, престол и голову. Остальное продолжишь делать в следующую полночь! Сехмет, Сет! – за работу! Поторопитесь, пока он не умер! – а потом вновь раздался удар грома – и все стихло.
Ганин почувствовал, что его взяли под руки и повели куда-то. Его ноги и руки дрожали, как у дряхлого старика, он ничего не видел, поскольку не мог поднять словно налитые свинцом веки, вязкая слюна стекала по потрескавшимся сухим губам, он не мог говорить…
Как долго и куда его вели – он не знал. Потом он почувствовал, что кто-то освобождает его от костюма, затем – веяние прохладного ветерка, терпкий вкус чего-то алкогольного и сладкого в глотке, а потом – горячую воду, бурлящую вокруг него. Ганин ощутил нежные прикосновения мягких женских рук, массировавших плечи, омывавших тело, потом его вытащили и положили на устланную шелком кровать. Сехмет продолжала усиленно массировать каждый кусочек затекшего тела, каждый почти атрофировавшийся мускул. Ганин стал постепенно оживать.
Вскоре он смог, не без труда, самостоятельно встать и, пошатываясь, прогуляться по комнате, держась за плечо Сехмет.
Во время прогулки его взгляд случайно упал на зеркало – и у Ганина перехватило дыхание.
– Подожди, я… я… хочу взглянуть!
Ганин вплотную подошел к трельяжу из красного дерева и… Совершенно не узнал свое отражение!
Перед ним стоял мужчина лет 55 – проседи в волосах, несколько глубоких морщин на лбу, у губ, на щеках, а под сверкающими сумасшедшим блеском глазами – черные круги, воспаленные докрасна веки.
– Не… могу… поверить… – прошептал он. – Не... могу… Что... со мной?..
Сехмет, ласково обняв его за талию и прильнув к груди, промурлыкала, хитро блеснув зелеными кошачьими глазками:
– А разве ты не чувствовал, когда рисовал? Ты вкладываешь всю свою жизненную силу в Портрет, она уходит туда, а ты ее – теряешь… Разве не понятно?
– Но… но… меня… никто… не… предупреждал… – опять прошептал Ганин – сил даже на гнев или обиду у него не было.
– Если бы тебя предупредили, ты бы никогда не согласился писать портрет Люцифера, – опять лаконично и бесстрастно ответила Сехмет. – Но не беспокойся, твои страдания продляться недолго, послезавтра все будет кончено, и ты уйдешь на покой, вечный… покой… – Ганин открыл рот, но не смог ничего вымолвить, сил не хватало даже на слова. – А пока, пойдем… Мои ласки придадут тебе сил…
Ганин опять оказался на мягкой шелковой постели и опять нежный шершавый кошачий язык Львицы привел его дряблое, истощенное тело в трепет. Его словно пронзил электрический ток, а потом – сладкая, невыносимо сладкая истома, и опять волна за волной розового наслаждения накрыла его с головой. Наконец, одна, самая высокая волна, увлекла его за собой в пучину беспамятства…
Розовый сон прервался также внезапно, как и наступил. Щелканье бича, визг, крики, львиный рык.
– А, ну, вон отсюда, животные! – раздался дикий визг. – Вон, говорю!
– Ты не смеешь так поступать! – раздался голос Сехмет. – Мы приставлены к нему твоим отцом, и только он может нас прогнать!
В ответ бич щелкнул еще раз и раздались уже два визга – мужской и женский одновременно.
– Вон! Вон! Вон!
До Ганина донесся шум ожесточенной и отчаянной борьбы, бичи продолжали щелкать, продолжались рыканья и визги, а потом все стихло.
– Ганин! Ганин! Леша! Эш Шамаш! Ты жив? Проклятье! Что они сделали с тобой?! Что они сделали с тобой, эти изверги?! – он услышал глухое рыдание, и капли теплой влаги упали на веки Ганина и – он с трудом смог открыть глаза.
Перед ним вновь была девушка с портрета – точь-в-точь такая же, только без улыбки, с глазами, влажными от слез.
Ганин открыл рот, но не в силах был ничего сказать, из глотки вырвался только одинокий хриплый стон. Лилит тут же прикоснулась к его губам своим тонким пальчиком и какая-то невидимая сила сомкнула ему уста.
– Чшшшшшш! Не говори ничего, Эш Шамаш, тебе нельзя тратить последние силы на пустое! Проклятье! Он высосал из тебя почти все, почти все! Проклятые упыри, ненавижу!!!!!!! – Лилит в бессильной ярости сжала кулачки и застонала. – Он обманул меня! Мой отец обманул меня! Он говорил мне, что просто хочет получить портал, чтобы иногда развлекаться среди людей, как делала я сама. Для этого сгодится простенький портретик, какой ты нарисовал мне, а сам… а сам… Лживая тварь! Старый лживый упырь! Он захотел через тебя перекроить всю Вселенную, переделать ее, перестроить – и все – за счет тебя! Он заставит Портрет высосать из тебя все, все до капельки, чтобы потом он стал живым, живым вместо тебя и за счет тебя, чтобы Портрет явился в твоем мире как живое существо! Сволочь, лживая, старая как мир, сволочь, ненавижу, ненавиж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-жу! – и Лилит, заламывая от горя руки, зарыдала.
– «И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя», – монотонно, каким-то чужим, замогильным голосом прошептал Ганин, не понимая, откуда в голове у него появились столь странные слова и что они, собственно, означают, да и откуда у него вообще появились силы их произнести.
Лилит тут же перестала плакать и удивленно уставилась на Ганина, широко раскрыв свои большие миндалевидные фиалковые глаза.
– Не будет этого, любимый! Не будет! Я спасу тебя! Я спасу! И я даже знаю – КАК! – взахлеб затараторила Лилит, покрывая жаркими поцелуями и заливая горячими слезами дряблые бледные впавшие щеки Ганина. – И мы снова будем вместе! Навсегда! Только ты и я, вдвоем! Ты только потерпи, потерпи…
В этот момент послышались глухие удары в дверь, звук разбитых стекол. Ганин не видел ничего, он только услышал шум десятков лап и рык десятков глоток.
– Ату ее! Ату! А-ха-ха-ха-ха!!!!! – раздался громоподобный смех Сета, от которого задрожали сами стены и посыпалась штукатурка с потолка. – Вперед, сестра! Присоединяйся к охоте! Сейчас мы затравим, наконец, эту дичь!
Ганин с трудом повернул голову и увидел, что огромная, утопающая в золоте и драгоценной мебели комната, в которой он лежал, наполнилась десятками тварей – огромные, в человеческий рост, свирепые черные шакалы с красными от злобы глазами, белыми, истекающими слюной клыками, черными длинными когтями и поднятыми загривками, набросились толпой на вскочившую с постели Лилит. Она била их наотмашь своим бичом, из которого вырывались слепящие искры и клубы серного едкого дыма, и шакалы с визгом отлетали прочь. Но их было много, слишком много… Звероподобные чудовища прыгали на нее со всех сторон, как охотничьи собаки на медведя, пытаясь схватить зубами ее за глотку или откусить кисти рук, но Лилит всякий раз ловко отступала в сторону или назад – и вот она уже прижата к углу. Отступать было некуда. Сет молча взял поданный ему Сехмет лук со стрелой и натянул его, целясь прямо в сердце Лилит, и наконечник его стрелы сверкал также ярко, как знойное солнце африканской пустыни.