Врата Лилит / Портрет

– ...Вставай, господин, уже без четверти полночь. Скоро прибудет Его Совершенство, – раздался лаконичный голос Сета. – Пять минут на душ. Одежда у тебя будет новая.

Ганин молча кивнул и, обмотав тело тонким шелковым одеялом, пошел в душевую. Когда он вышел оттуда, одежда, лежавшая на кровати, действительно была новой.

Это было то самое платье, в которое одевались художники времен Рембрандта. Белоснежная льняная рубашка – сорочка, бархатный темный колет с короткими рукавами и с блестящими пуговицами, короткие панталоны до колен, тоже бархатные темные, белые гольфы, ботинки из мягкой кожи с серебряными пряжками, нашейный шелковый шарф и, самое главное, берет с белым пером. Ганин всегда мечтал о таком наряде, хотя и понимал, что это все детские игры. Можно подумать, художником могут сделать тряпки, пусть и старинные! Но все же представить себя настоящим художником Золотого Века Портрета и Живописи…

Ганин не устоял перед соблазном и тут же бросился одевать костюм. И вот уже через пять минут он был полностью готов и красовался у зеркала. Жаль, очки изрядно портили впечатление, но все же вышло очень даже ничего… Настоящий художник!

– Замечательно, господин! – похлопал в ладоши Сет, впрочем, совершенно бесстрастно. – Как Вы себя чувствуете в нем?

– Как будто влез во вторую кожу! – воскликнул Ганин. – Он на мне как влитой сидит – легкий, воздушный, мягкий, удобный – даже снимать не хочется!

– Не беспокойся, господин, тебе больше незачем его снимать… – раздался мурлыкающий женский голос – к Сету присоединилась его сестра, уже полностью одетая, и довольно сверкнула своими зелеными кошачьими глазами.

– Это… это… почему же? – голос Ганина упал и он растерянно оглянулся.

– Ты теперь придворный художник Его Совершенства. Твой статус в Иерархии нашего Сообщества определен.

– Но…

– …Пока не будет закончен портрет Люцифера.

Ганин хотел что-то сказать, но неожиданно вмешался Сет.

– Сестра, мы опаздываем. ОН будет совсем скоро, ш-ш-ш-ш-ш… – а потом взял за руку Ганина. – Извольте следовать за мной. Его Совершенство не любит ждать!

А потом опять – бег по лестницам, коридорам, залам, причем с такой скоростью, что Ганин даже не успевал заметить, какие именно комнаты и залы они буквально пролетают. Казалось, что Сет, как и Тимофей-Котофей до этого, даже не касается ступнями пола.

И вот уже они в Библиотеке. Ганин стоит у мольберта и смотрит на золотые часы – ходики над камином. Стрелка показывает без одной минуты двенадцать.

Наконец, минутная стрелка медленно присоединяется к часовой, в верхней части часов что-то щелкает, послышались звонкие удары молоточка о медную тарелочку где-то внутри часов и…

Раздается оглушительный удар грома, внутри камина вспыхивает пламя, из его жерла валят клубы серного дыма, а внутри них показывается яркое свечение, словно в трубу камина спустилась шаровая молния, только размером с человека. Пламя постепенно стало обретать человекообразные формы, и вот уже – в полтора человеческих роста великан стоит у камина, словно целиком сотканный из огня и света. Но вот свет и огонь гаснут, оставляя после себя раскаленную как металл кожу, пылающие словно языки пламени золотые волосы, светящуюся как солнце одежду – перед Ганиным вновь предстал прежний солнцеокий Аполлон с пустыми глазницами – прожекторами, золотой короной из листьев лавра на голове, в золотой тунике, длинной пурпурной мантии, с жезлом с головой кобры в правой руке. От фигуры веяло таким могуществом и властью, что как Ганин, так и Сет со своей сестрой, рухнули лицом вниз.

– Встаньте, возлюбленные! Я удовлетворен Вашим восхищением!

Все встали.

– Ну, как, Художник? Вижу, одеяние пришлось тебе впору, – удовлетворенно кивнул головой Солнцеокий. – Нет, нет, не благодари Меня, его ткала Моя дочь, это ее подарок. У Меня будет для тебя другой подарок. Впрочем, обо всем по порядку. Надеюсь, ты хорошо отдохнул? Сехмет была с тобой ласкова?

Ганин покраснел как рак, а Сехмет поклонилась хозяину.

– Полноте, Художник! Чтобы как следует работать, нужно уметь как следует отдыхать, иначе от работы и умереть можно, – Солнцеокий ухмыльнулся, довольный своей шуткой. – Адский это труд – рисовать Мой портрет, и тебе предстоит все это пережить, Художник. Впрочем, Сехмет останется здесь, и когда Я буду давать тебе перерыв – а это будет ровно с 4 утра до следующей полуночи –, она будет хоть немного восстанавливать твои силы, не так ли? – Солнцеокий обратил свой взор на Сехмет и та согласно рыкнула.

– А Сет хорошо охранял тебя? Никто не беспокоил тебя?

Ганин быстро кивнул головой, Сет также поклонился хозяину. И Солнцеокий опять был удовлетворен.

– Сет – хороший страж. Даже там – тут он показал глазами куда-то вверх – немного найдется равных ему. Зверь, да и только! Он один не боится моей дочери и ее Пса, Нахаша. Я сожалею, что ты так пострадал от ее неумеренной жажды власти над своими любовниками, – тут Солнцеокий сделал выразительный жест руками и плечами – «мол, что с ней поделать!» – Она у меня одна-единственная дочь, без матери, а потому избалована до крайности. Ни с одним мужчиной не уживается, ничего не могу с ней поделать. Я уж и наказывал ее, но… – пожал опять он плечами. – Впрочем, не для этого Я сюда пришел. Когда у тебя будет дочь, сам поймешь, каково это, а пока… Пока приступим! Сет, Сехмет – останьтесь по ту сторону двери. Вы будете нам мешать!

Сет и Сехмет низко поклонились и вышли за дверь.

– Ну, раз свидетелей у нас больше нет, Я, наконец, могу преподнести тебе Мой собственный дар. И клянусь своим жезлом, за ЭТО даже Рембрандт продал бы мне душу, но тебе Я дарю его безвозмездно!

Солнцеокий что-то прошептал на своем шипящем языке и ударил об пол посохом. Рубиновые глаза кобры вновь вспыхнули злобным огнем, она зашипела по-змеиному, раздался громкий хлопок, яркая, как молния, вспышка, – и в левой руке у Солнцеокого оказался небольшой футляр из чистого золота, сочно отливавшего при свете люстры.

Ганин не смог преодолеть любопытства и на цыпочках подошел. Когда он оказался рядом с коробочкой, та с мелодичным звоном открылась. Внутри ее обитого пурпурным бархатом чрева оказалась кисть. Но не обычная кисть. Ручка ее была золотой, полированной, а на конце ручки сиял большой кроваво-красный рубин.

– Кисть? – прошептал Ганин. – Но у меня же уже…

– Это не обычная кисть, – прервал его Солнцеокий. – Ей не нужны краски и вода, она передает холсту те оттенки цветов, которые есть в твоем воображении, если этот рубин на ее конце настроить на твое сознание. Такая кисть никогда не ошибется и всегда будет рисовать только точные и правильные линии. И еще – нарисованное ею будет существовать вовек – никогда не выцветет, не побледнеет, не сотрется никогда, доколе стоит этот мир… Ну, как, что скажешь, воистину царский подарок?

– Такой же, как костюм, который я никогда не смогу снять?! – вдруг с вызовом воскликнул Ганин, мрачно сдвигая брови и невесело усмехаясь.

– Почему же «никогда»? – удивился Солнцеокий. - Только на время работы над Моим портретом, до исполнения договора, а потом ты будешь свободен. Да и потом – Сехмет будет тебя время от времени освобождать от него для отдыха и разминать твое тело. Впрочем, когда ты начнешь работу над Моим портретом, ты поймешь, что без этого костюма ты не смог бы сделать ни одного мазка!

Ганин было замялся, но делать было нечего. Он протянул руку к кисти, и та сама прыгнула к нему, а его ладонь сама ее сжала.