Врата Лилит / Портрет

Ганин затравленно оглянулся. Неужели от нее нигде не будет покоя?! Неужели этот кошмар никогда не кончится?!

– Тебе лучше поспать. Путь долгий. Внимательно посмотри на эту вещь, – Сехмет отстегнула медальон в виде львицы от ожерелья на груди и взялась за цепочку. Медальон стал медленно совершать маятниковые движения. Ганин против своей воли стал смотреть на него и уже не мог оторвать от него глаз. Причем когда медальон доходил до крайне левой точки диапазона колебания, лицо Сехмет превращалось в морду самой настоящей песочно-желтой львицы, когда он доходил до крайне правой точки – опять в человеческое лицо. Постепенно движение медальона все ускорялось и ускорялось. Лицо – морда, лицо – морда, лицо – морда… У Ганина все поплыло перед глазами, голова закружилась, стала невыносимо тяжелой. Наконец, он протяжно зевнул и…провалился в небытие.

Ему снилось, что он – крылатый конь – летающий под облаками, а по земле за ним волочится его собственная тень, которая перескакивает через озера, реки, деревья, горы... Но присмотревшись повнимательнее, он заметил, что это вовсе не тень, а гигантская собака – волкодав, покрытая густой черной шерстью, которая настойчиво бежит и бежит прямо за ним, а взгляд ее желтых хищных глаз не отпускает крылатого коня ни на секунду.

Сон был тяжелый, муторный, а потому, когда Ганин проснулся и увидел, что карета стоит уже у входа в поместье Никитского, то облегченно вздохнул и механически хотел было перекреститься, но… Сехмет, все также неподвижно сидевшая напротив, совершенно по-львиному громко рыкнула. Сердце Ганина едва не остановилось от ужаса и его руки бессильно упали.

Он вышел из кареты. Огненно-рыжий юноша уже спрыгнул с козел и распрягал своих чудесных огненно-рыжих коней, чьи гривы напоминали языки пламени, из их копыт сыпались искры, а из ноздрей и ртов валил едкий и горячий серный дым.

– Эти кони могут сжигать своим дыханием врага, если потребуется, – оскалив зубы в жестокой усмешке, сказал Сет. Его зеленые, как у кошки, глаза блеснули – хищно, кровожадно. – Я любил с моими воинами врубаться на них в самую гущу вражеских полчищ и смотреть, как они сжигают их заживо. Жаль, Нахаш так и не захотел драться! Я бы ему показал, что значит иметь дело с Сетом – Повелителем Пустынь! – с этими словами он грозно взглянул в сторону ворот и из его уст раздался громкий львиный рык. За воротами действительно маячила какая-то здоровая тень и что-то шумно обнюхивала.

Ганину стало неприятно стоять рядом с ним. Он кратко поблагодарил Сета и отправился в дом. Естественно, что Сехмет не оставляла его одного ни на минуту, следуя повсюду за ним как тень.

«Ну, вот, – мрачно подумал Ганин. – Одну хозяйку я променял на другую. Видимо, Тимофей-Котофей был прав – в этом мире мы всегда чьи-то рабы…»

В доме было все по-прежнему.

Ганин первым делом отправился принять ванную. Когда он дошел до большого круглого бассейна – джакузи, то резко повернулся к Сехмет и раздраженно сказал:

– Ты и в ванную со мной пойдешь?

Та посмотрела на него с нескрываемым удивлением.

– А что тут такого? Я умащу твое тело благовониями и сделаю тебе массаж, какой делают только фараонам.

– Нет уж, спасибо, Вы ошиблись адресом! Я – не фараон и мы не в Египте и, вообще, я привык мыться один.

С этими словами он прямо перед носом Сехмет захлопнул дверь и нырнул в горячую воду. Он был уверен, что дверь не преграда для такого существа, но… Она действительно не входила.

Основательно помывшись, Ганин одел халат и с удовольствием увидел в ростовых зеркалах «предбанника», что вся эта призрачная «аполлоновская» внешность слезла с него, как с актера – грим. Он снова был тем, кем был всегда – коренастым, немного неуклюжим «очкариком». И впервые за долгое время он удовлетворенно улыбнулся.

Сет уже принес ему сменную одежду и услужливо спросил, что еще будет угодно господину?

– Помоги мне перенести все принадлежности для рисования из Зеркальной Залы в Библиотеку. Там мне будет комфортнее писать.

Сет молча поклонился и тут же исчез. Послышался шум передвигаемой мебели. Но стоило Ганину с идущей рядом как тень Сехмет дойти до Библиотеки, как он увидел, что там уже все готово!

Дубовый стол был придвинут к противоположной стене, а на его месте уже стоял большой ростовой мольберт с холстом, рядом – столик с красками, кистями, угольными мелками, мягким креслом, а у противоположной мольберту стены поставлено другое мягкое кресло.

– Отлично! Быстро работаешь! – довольно воскликнул Ганин. – Теперь надо подготовить интерьер…

Когда, наконец, все было готово – и интерьер, и декорации, которые буквально из воздуха возникли по одному движению рук Сета –, а также сделаны предварительные наброски по памяти – различные варианты будущей композиции, Ганин решил, что перед визитом «модели» неплохо было бы отдохнуть.

Стоило только ему об этом подумать, как он тут же оказался в спальне, но в другой, не с Портретом. Сет остался у дверей, а Сехмет вошла внутрь. Роскошная кровать была уже расстелена. Золотистые шелковые простыни, подушки, одеяло. Пахло ароматными благовониями, везде были развешены причудливые тропические цветы, которым нет названия на человеческом языке, и пальмы в кадках. Убаюкивающе пели флейты и какие-то незнакомые струнные инструменты.

– Ложись на живот, господин, – лаконично сказала Сехмет. – Не думай ни о чем.

Ганин покорно лег и почувствовал, как мягкие руки Сехмет стали массировать его спину, шею и поясницу. Он ощутил приторный аромат розового масла. Теплая волна наслаждения захлестнула мозг. Разум погрузился в розовые сумерки. Но даже в этих сумерках Ганин чувствовал, что за дверью постоянно кто-то ходит, прямо как лев в клетке, и ему даже показалось, что он услышал львиный рык и клацание когтей о паркет.

– Тише, тише, тиш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-е, – послышался убаюкивающий мурлыкающий томно бархатистый грудной голос Сехмет. – Не думай ни о чем… Ни о чем… Не думай… Не думай… Не думай…

Сладостная истома парализовала его сознание окончательно, и Ганин полностью погрузился в розовое безмолвие.

...Палящее солнце, невыносимо жгучее, какое бывает только в Африке. Выжженная жесткая желтоватая трава просторной саванны. Зной такой, что нет никакой возможности встать, нестерпимо хочется спать, нестерпимо хочется пить, нестерпимо хочется принять прохладный душ. Ганин открыл глаза и понял, что никаких сил у него подняться нет, просто никаких сил... Но он все же напрягся и сделал усилие встать. Однако на него сразу же навалилась какая-то тяжелая туша – мягкая, теплая, приятная наощупь, и он, не выдержав, тут же оставил всякие попытки к сопротивлению, а потом что-то теплое, шершавое как щеточка, шелковистое и влажное наощупь, прикоснулось к его коже – раз, другой, третий – к лицу, к шее, к груди, животу…

Ганина передернуло от щекотки, он снова попытался было встать, но тяжелая и в то же время мягкая лапа властно придавила его к самой земле, щекотка сменилась истомой, истома – удовольствием, а удовольствие – наслаждением… Лапа перестала удерживать Ганина на земле, ему самому уже не хотелось вставать. Наслаждение нарастало волнообразно, и с каждым разом гребень волны становился все выше и выше. Сердце билось все сильнее и сильнее, дыхание перехватывало и вот уже в некоторые мгновения он, казалось, не мог дышать вовсе, пот выступил по всему телу, мускулы парализовало от истомы, мозг высох и не в силах был породить ни одной мысли, кроме – «еще мгновение – и я умру». Но в тот момент, когда голова готова была уже разорваться от наслаждения, он – проснулся.