Врата Лилит / Портрет

ДЕСЯТЬ

Ганин облегченно вздохнул, когда карета, запряженная шестеркой огненно-рыжих, как языки пламени, коней, докатила, наконец, до усадьбы.

На празднества, несмотря на приглашение Солнцеокого, он не остался. Это было тем более удивительно, что, окажись на его месте кто-нибудь другой, он бы, наверное, не упустил возможности пообщаться с призрачными обитателями Розового Замка, чтобы узнать от них что-то сокрытое для обычного смертного из жизни потустороннего мира, проникнуть в какую-нибудь тайну, а потом описать ее в занимательной и интересной книге. Возможно, еще несколько дней назад, до визита Паши Расторгуева, Ганин бы и сам оказался в числе таких любопытных. Но сейчас ему было явно не по себе – ему было тяжело на душе и веселиться на этом празднике совершенно не хотелось. Ему по самое горло надоели все эти существа – «бессмертные», боги или демоны – все равно. Он знал одно – он хотел свободы и безопасности для себя и своей возлюбленной Снежаны – и больше ничего, а для этого надо выполнить заказ хозяина «музыки». Все просто и понятно. И чем скорее он приступит к его выполнению, тем лучше...

Да, была еще одна причина. Он не хотелось пересекаться в одном пространстве с Лилит и ее ужасным псом – телохранителем. Никогда.

А потому, как только солнцеокий Властелин, назвавшийся Люцифером, показал на место одесную себя за роскошным пурпурным столом и Ганин увидел, что по левую его руку уже садится Лилит, в чьи глаза он изо всех сил старался не смотреть, он твердо сказал: «Я не могу оставаться здесь более, Ваше Совершенство (Ганин уже заметил, что так обращались к Властелину другие). Мне надо подготовить все необходимое для написания Вашего портрета – разработать интерьер, сделать кое-какие наброски по памяти, продумать сюжет…» Солнцеокий удивленно поднял брови и сказал: «Жаль, но это делает тебе честь, Художник. Я сам трудоголик и понимаю тех, кто работает день и ночь и ответственно подходит к делу... Что ж, в таком случае, ты свободен. Ступай!»

Он властно воздел руку и щелкнул пальцами, причем из пальцев его так и посыпались искры и запахло серой, как от зажженной спички. Перед Солнцеоким тут же появились девушка и юноша. Девушка была огненно-рыжей, с зелеными кошачьими глазами и песочно-желтой кожей в платье из зеленого шелка и с ожерельем из изумрудов на груди. Юноша тоже был огненно-рыжим и тоже с зелеными кошачьими глазами, в зеленом бархатном костюме и с длинной шпагой на перевязи.

– Это твоя прислуга, Художник. Заодно и охрана, на всякий случай, – сказал Солнцеокий, выразительно посмотрев в сторону Лилит, в свою очередь, потупившей взор. – Юношу звать Сетом, а девушку – Сехмет, хотя, как ты понимаешь, у них тысячи и тысячи имен, как и у всех бессмертных… – Сет и Сехмет, не проронив ни звука, молча поклонились Ганину.

– Когда я могу ждать Вас для позирования?

– В полночь. Я явлюсь тебе в полночь, – Властелин подал свою светящуюся как расплавленный металл руку для поцелуя, и Ганин, припав к ней губами, опять не ощутил ни жара, ни огня, но только прохладный сжатый воздух.

Карета неслась во весь опор через густой непроглядный туман. Рыжий юноша сидел на козлах и почему-то все время подгонял лошадей, встревоженно глядя по сторонам и назад, словно опасался преследования. Рыжая девушка сидела в карете напротив Ганина и не сводила с него глаз, словно боясь, что стоит только ей посмотреть в другую сторону, как ее подопечный тут же растворится прямо в воздухе. Она буквально пожирала его глазами и… молчала.

Ганин тоже смотрел на нее и тоже молчал. Времени было достаточно, а потому ему удалось заметить много новых деталей во внешности его таинственной спутницы. К изумрудному ожерелью девушки был прикреплен золотой кулончик, который располагался как раз между двух грудей, с изображением львицы, находящейся в позе охотницы, у которой вместо глаз были изумруды. Пальцы у рыжеволосой были унизаны золотыми перстнями, а запястья – золотыми браслетами. Несмотря на весьма привлекательную женственную внешность спутницы, Ганину все время казалось, что на него смотрит не очаровательная девушка, а сторожевая собака, и он для нее только объект охраны. Правда, при этом она была нисколько не напряжена, а, наоборот, чуть расслаблена, глаза ее были полузакрыты, как у сытой кошки, но Ганин почему-то знал, что если возникнет хоть малейшая опасность, Сехмет в одно мгновение, стремительно как львица, кинется на добычу, и мгновенно растерзает ее. Стоило Ганину только подумать об этом, как девушка широко улыбнулась, обнажив белоснежные зубы с сильно выдающимися клыками, и ему от этой улыбки стало как-то не по себе…

Впрочем, вскоре он заметил, что нет-нет, а время от времени девушка бросала встревоженные взгляды на окно, которое располагалось прямо над его головой.

– Вы кого-то опасаетесь? – не выдержал, наконец, Ганин.

– Я? Никого, – лаконично ответила она. – Мы с братом растерзаем любого врага.

– Почему тогда Вы с братом постоянно смотрите назад?

– За тобой может быть погоня. Лилит никогда не прощает обид и никогда не выпускает добычу из своих когтей, – опять последовал лаконичный ответ.

– Даже вопреки воле отца?

Та, что была названа Сехмет, удивленно взглянула на Ганина, и ее лицо немного вытянулось, словно говоря «ну, это же очевидно!»

– Когда Лилит чего-то хочет, она добивается своего любым путем. Это знают все бессмертные.

– И-и-и… Всегда ли ей удается достичь желаемого? – осторожно осведомился Ганин.

– Всегда. Но не сразу, – опять предельно лаконично и бесстрастно ответила Сехмет.

Ганин зябко поежился и кашлянул.

– Не бойся, человечек. Сегодня она до тебя не доберется. Ее задержат на пиру до самого конца, а Нахаш против нас с братом не устоит. Думаю, один, без Лилит, он и не рискнет нападать.

И как бы в доказательство ее слов где-то рядом раздался дикий рев, который с большой долей условности можно было назвать воем огромной собаки. Ганина передернуло, его лицо побелело как лист бумаги, а руки и спина покрылись гусиной кожей. Где-то сбоку мелькнула громадная тень, и Ганин готов был отдать голову на отсечение, что высотой она была с саму карету, а бежала она с такой же скоростью, как и их шестерка огненно-рыжих лошадей.

Рыжий юноша привстал на козлах и громко крикнул что-то на шипящем языке и махнул своим огненно-золотым бичом в сторону тени. Из того места, куда пришелся удар, вырвался сноп искр и языки пламени, сопровождающиеся оглушающим грохотом. Кто-то в тумане пронзительно взвизгнул. Однако Сехмет даже не пошевелилась.

– Зачем он тогда бежит за нами, если не будет нападать? – опять тихо спросил Ганин, встревоженно поглядывая в боковое окошко.

– Лилит хочет узнать, куда мы тебя увезем. Ей нужно знать Путь.

– А… разве мы едем не в поместье?

Сехмет опять взглянула на него, как на душевнобольного, широко раскрыв свои обычно полузакрытые кошачьи зеленые глаза. Но потом смягчилась, снова расслабилась и полузакрыла их снова, словно львица на солнцепеке.

– «Поместье» – это только форма твоего восприятия. Ты по-другому и не можешь воспринимать нашу реальность. Как муравей – на какую бы стену, потолок или даже на поверхность шара он ни забирался, он все равно будет воспринимать их как плоскость. Он по-другому не может. Так и ты: хотя миров бесконечное множество, но всю эту бесконечность ты будешь воспринимать по тем примитивным типовым схемам, что встроены в твое сознание. Для тебя любой наш мир будет «поместьем», а Лилит надо знать точные координаты, иначе даже она может потратить целую вечность на твои поиски.