Страница 39 из 71
– Света! Света! Да как ты можешь такое говорить! А ну отстань от дяди! А ну отстань! – испуганно залепетала бабушка и, взяв девочку на руки – впрочем, не без труда – отошла в сторону. – Вы уж простите, Алексей Юрьевич…
– Да нет, что вы… - смущенно покраснел Ганин, быстро вставая с раскладушки. – Все хорошо. Это я во всем виноват, не уследил… Я…
Возникла неловкая пауза.
– Ну, все, Светик, дядя проснулся, и нам пора. Иди, погуляй пока в коридорчике, иди пока, я сейчас выйду!
– Не хочу, не хочу, не хочу, я с мамой хочу! – захныкала девочка, но тут в палату зашла медсестра и, по просьбе старой женщины, взяла Светика за руку и увела в игровую комнату.
Когда дверь закрылась, мама Снежаны опять села у кровати дочери и глубоко и грустно вздохнула.
– Врачи не могут ей поставить диагноз, даже в Москву звонили… – голос ее оборвался и плечи затряслись в беззвучном рыдании. – Она у меня единственная, кровиночка моя, заинька! Без мужа растила, одна… Каждый вечер затемно молилась перед иконами за нее, все боялась, что рано или поздно случится… То туда ездила, то сюда… Боялась и боялась… И вот, чего боялась, то и случилось…
Ганин подавленно молчал, а потом поставил второй стул рядом с женщиной, сел и тяжело вздохнул.
– Теперь я понимаю, кто священника вызвал. Спасибо Вам, Анна Николаевна, Снежечке лучше стало, да и мне тоже. Он сказал, что с ней все будет хорошо…
Плечи Анны Николаевны вдруг перестали трястись. Она удивленно подняла взгляд на Ганина и не могла вымолвить ни слова.
– Ка… кого священника? Я ник… кого не вызывала…
– Как не вызывали? – в свою очередь удивился Ганин. – Беленький такой, с седой бородой, а глаза – добрые такие, умные, как насквозь все видят. Он Снежу причастил, помазал маслом и водой, все здесь покропил, сказал молиться, сказал, что есть надежда…
– А… откуда он? – шепотом спросила Анна Николаевна.
– Из Глубокого, недалеко отсюда, там у него церковь…
Анна Николаевна подскочила, как ужаленная.
– Глубокое? Глубокое! Да, там есть храм святителя Николая, я там свечки ставила за здравие Снежи, записку подавала, когда отсюда вчера домой шла, – проговорила женщина, комкая в руках носовой платок, весь мокрый от слез. И вдруг засуетилась и стала рыться в своей сумочке.
– Вот, там икону купила, здесь, у Снежи, поставить, чтоб защищал ее, исцелил…
Ганин взглянул на икону и волосы на затылке у него зашевелились – на ней он увидел точное изображение своего утреннего гостя!
...С Анной Николаевной Ганин договорился быстро. Было решено, что круглосуточное дежурство за Снежей примет теперь она, спать будет на его раскладушке – нельзя Снежу увозить из этой палаты ни под каким предлогом. Светик будет тут же – в больнице есть игровая, есть услуги воспитателя, который занимается здесь с маленькими пациентами, чтобы они не отставали от школы. Только если Снежа будет в руках Анны Николаевны Ганину будет спокойно.
– И помните, Анна Николаевна, ни под каким предлогом не позволяйте вывезти отсюда Снежу, ни под каким!
– Конечно, конечно, Алексей Юрьевич, конечно, конечно… Но что Вы-то будете делать?
– Пока не знаю. Я знаю одно – Снеже я умереть не дам и идти на поводу у нечисти я больше не буду. Это – самое главное! А что делать – придет еще, придет… Это как с картиной – сначала вроде и не знаешь ничего, так, в сердце одна решимость написать и общий план, а потом сам не понимаешь – откуда что берется? Пишешь и пишешь, а потом – хоп! – и все готово! Главное, Анна Николаевна, решимость иметь, решимость судьбе вызов бросить… Знаю одно, что сидя здесь, в палате, я ни Снежу не спасу, ни себя, надо действовать. Так Вы за ней последите?
– Шагу не ступлю, Алексей Юрьевич, шагу не ступлю, – твердо сказала мама Снежаны. – Можете быть спокойны!
Затем Ганин отправился к главному врачу и строго-настрого наказал не перевозить пациентку из палаты, оставил солидную сумму денег на непредвиденные расходы, а потом быстро вышел из больницы. У ворот его уже ждала машина.
– Куда едем?
– Сначала – в Глубокое, потом – в Марьино.
...Только поздним вечером Ганин оказался, наконец, в комнате для гостей в усадьбе Никитского. Сначала он долго ждал единственного батюшку-настоятеля храма, пока тот приедет с требы. За это время большой подсвечник под иконой святителя Николая Ганиным был утыкан свечами словно подушечка для иголок – иголками. Потом он долго беседовал со священником, обо всем ему рассказал, кроме как об утреннем чуде. Тот отпустил ему грехи и проинструктировал, что нужно сделать, чтобы подготовится к причастию, а насчет портрета решили, что после литургии священник приедет в усадьбу и освятит всю комнату, в том числе и зловещий портрет. На сомнения Ганина по поводу опасности, исходящей от него, священник только рассмеялся.
«Благодать Божия даже от радиации защищает, не то, что от всяких там портретов!» – со снисходительной улыбкой махнул он рукой. Ганин, успокоенный и обнадеженный, дал солидное пожертвование на храм, а потом поехал в поместье, хотя, если честно, предпочел бы провести ночь где-нибудь в другом месте, хоть бы и в храме.
В поместье Ганин довольно скромно поужинал, принял душ и отправился в комнату для гостей. Комнату с портретом, которую он ЛИЧНО запер на все четыре оборота ключа, а сам ключ спрятал у себя в бумажнике, он решил больше никогда не посещать.
В комнате для гостей он поставил купленную в храме раскладную икону с изображением Иисуса Христа в центре, а по бокам – Богородицы и святителя Николая –, зажег принесенную из храма восковую свечу и принялся кое-как, с грехом пополам, читать специальные молитвы к причастию. Кукушка на часах прокричала двенадцать раз, а он прочел еще меньше половины – церковнославянские слова трудно произносились, а мысли бегали в голове как испуганные овечки. За окном мерзко лаяла какая-то собака, мяукала, как резанная, кошка да каркала какая-то отвратительная ворона. Весь этот жуткий звериный концерт здорово сбивал с мыслей и Ганину вообще стало как-то не по себе. Наконец, когда пробило двенадцать, началось форменное светопреставление!
Откуда-то сверху раздался громкий женский вой, почти истерика, кто-то сверху громко заходил по кругу, застучал кулаками. Ганину стало сначала жутко, а потом жалостно – уж больно надрывно плакал женский голос. Сначала он потерпел немного, а потом не выдержал и, отложив молитвослов на край кровати, вооружился бутылью со святой крещенской водой и толстой восковой церковной свечой и пошел на звуки. Не стоило быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что звуки раздавались из комнаты с проклятым Портретом.
Когда Ганин подошел к двери, плач тут же прекратился.
– Ну вот, перестала… – облегченно выдохнул Ганин. – Спокойной ночи! – и развернулся было, чтобы уйти, как вдруг из-за двери раздался знакомый голос.
– Не уходи! Мне очень плохо…
– Мне тоже было очень плохо, когда моя невеста лежала полумертвая у твоего проклятого портрета! Вот приедет завтра священник, покропим тебя святой водой и духу твоего здесь больше не будет, ведьма!
За дверью опять раздался жалостливый вой, и сердце у Ганина сжалось от боли – хоть она и ведьма, хоть она и демон, но она все-таки женщина! И притом – одинокая…
– Да, я – женщина! – словно прочитав его мысли, прокричал голос за дверью. – А ты поступаешь со мной жестоко! Я могла бы убить эту белобрысую, но я ведь этого не сделала!