Страница 38 из 71
– Да-а-а-а-а уж, горемычница ты моя… Крепко одолел тебя супостат, кре-е-е-е-епко! – покачал он головой и его светлое лицо на миг омрачилось. – Ну, ничего-ничего… Господь все управит, все управит…
– А вы, молодой человек, жених ее штоль? – неожиданно повернулся к Ганину священник и как-то хитро на него посмотрел.
Ганин смутился и покраснел.
– Жених-жених, вижу… – а потом, вдруг резко понизив голос, взял ладонь Ганина в свои теплые и мягкие руки и, доверительно взглянув ему прямо в глаза, быстро прошептал. – Молись-молись, милок, Господь и четверодневного Лазаря с того света воззвал, а тут девица просто очарована… Понимаешь?
– «Очарована»? – недоуменно поднял брови Ганин. – Откуда знаете?
– Да вижу я, не раз сталкивался… – и священник, как бы невзначай подмигнул Ганину, а потом также внезапно перешел на обычный тон.
– Ну а теперь, мил-человек, давай-ка вставай, помощь твоя нужна. Причастить надо больную, плат подержишь.
Священник вручил Ганину багрово-красный тонкий платок и велел держать его у шеи и у рта Снежаны, а сам, достав из своего чемоданчика маленькую, словно игрушечную, серебряную чашечку, аккуратно отвинтил от нее крышечку, вооружился такой же маленькой ложечкой и зачерпнул ею из чашечки. В ложечке оказалось немного красной жидкости с какой-то частичкой.
– А теперь, мил-человек, откройте-ка у нее ротик… Вот так… вот так… Ам… Ну вот и все! Слава тебе, Господи!
Потом священник достал какую-то черную книжку с золотым крестом на обложке и бутылочку с кисточкой и стал что-то нараспев читать. Ганин заслушался: голос у священника был на диво мелодичный, музыкальный, а лицо – добрым, которое вдобавок словно светилось изнутри. Когда чтение закончилось, он положил книжку на лицо Снежи текстом вниз, что-то прошептал, а после этого снял книжку и помазал ее лицо, шею, грудь, запястья каким-то маслом из бутылочки. Ганин с удивлением отметил, что бледность лица Снежи как рукой сняло и она задышала чаще и ровнее, а на губах у нее даже заиграла легкая улыбка. А священник, между тем, достал еще один сосуд – теперь уже большую серебристую чашу –, налил туда из пластиковой бутылки немного воды и большой кисточкой окропил ею всю палату, больную и самого Ганина. Тот фыркнул, весь съежился, но стерпел.
– А что это ты, милок, водички так боишься? Она чистая, освященная, крещенская! Бояться ее не надо: она всех чертей, злых духов отгоняет, человека защищает, душу оберегает, пить ее каждый день надо! Греха одного бояться надо…
– Оставьте мне этой водички, святой отец… – почти шепотом проговорил Ганин.
– Да ради Бога, милок, ради Бога! Только вот не святой я отец, а просто батюшка, отец Николай меня кличут! – и, широко улыбнувшись, протянул Ганину бутылку, наполненную холодной, бодрящей, свежей, словно только что из родника набранной водой. – Пользуйся, пей, милок, на здоровье! Я тут недалеко, в селе Глубоком живу, верст эдак в двадцати отсюда…
Ганин удивленно посмотрел на странного священника, но тот лишь хитро подмигнул ему в ответ, а потом направился к выходу.
И тут Ганин понял, что он просто физически не может отпустить этого странного человека, от прихода которого у него так посветлело на душе, и снова остаться один на один со своими мрачными как ночь мыслями. Он бросился за ним вслед и у самой двери схватил священника за локоть, а потом, сам ничего не понимая, рухнул на колени и зарыдал, а сквозь рыдания и всхлипы говорил, говорил и говорил – про все: и про портрет, и про жреца, и про смерти, и про Расторгуева, про все… все… все…
– Тише, тише, тише, милок, тише… Вижу, печаль у тебя на сердце великая, мил-человек. Зря ты связался с сатанинским-то этим отродьем, а ведь сам и крещеный, и в храм с бабушкой ходил, мама верующая… – укоризненно покачал головой отец Николай, точь-в-точь как добрый учитель, сетуя на своего не выполнившего домашнее задание маленького ученика. – А крестик што выбросил? Э-эх! Что за люди нынче пошли?! Гордые, на себя только и надеются, думают, сами с усами, а ведь по краю пропасти ходят, по канатику, по ниточке, по бритвочке востренькой, и с завязанными глазками притом! Э-хе-хе! Хоть плач, милок, а слезок-то нету, да и некогда плакать-то! Ну, ничего-ничего, все будет хорошо… Што портрет нарисовал, вины твоей тут нету – бесы кого угодно заморочить могут, и святые монахи в прелести-то впадали, а ты – и крестик выбросил, и в храм не ходил, вот ты к ним в лапки-то и попался. А вот што в капище-то бесовском в игрищах их непотребных участвовал – тяжкий это грех… Ну, ничего, ничего, да ты не плач! Господь Он за всех нас на кресте пострадал и не такие грехи Им прощаются! Ты лучше вон как сделай, мой тебе совет, я тебе сейчас грехи-то отпущу, что ты мне тут наговорил, и крестик тебе новый дам, взамен старого, а ты как можно скорей приходи в церковку мою, в Глубокое, исповедайся, причастись, а невесту твою накажи из палаты этой не выводить – я тут все окропил, сила нечистая сюда не пройдет. Как причастишься, как покаешься, так крепко-крепко помолись о рабе Божьей Фотинии, и я тоже… Оживет она, непременно оживет, ибо очарование ее Богом тебе в наказание попущено, за грехи твои тяжкие, за грехи…
Батюшка говорил что-то еще, но Ганин уже его не слушал, хотя и чувствовал, что очень важное что-то он говорил, да вдобавок и не видел ничего – слезы напрочь застилали глаза. Он только ощутил, как его головы коснулась какая-то ткань, чьи-то руки придавили ее, а потом ткань была снята и – больше ничего… Лишь чувство колоссального облегчения на душе, да потом какой-то прохладный металлический предмет скользнул змейкой по его шее и груди.
Когда Ганин встал с колен, никого рядом уже не было, а дверь была закрыта. Он тихо и облегченно рассмеялся, ничуть не расстроившись, что совершенно забыл, на каком числе «только не умирай…» он остановился. Вместо этого в памяти всплыло давно забытое «Отче наш…», которое он заучивал наизусть еще с баб Машей в детстве, и Ганин с наслаждением три раза громко прочитал молитву, перекрестился и, почувствовав огромную физическую усталость от бессонной ночи, лег на раскладушку и тут же заснул как младенец.
Проснулся Ганин от тонкого детского голоска, резко ударившего в уши:
– Мама, мамочка, мамуля! Проснись, мамуленька! Мама-а-а-а-а-а-а!..
– Тише, тише, Светик, а то дядю разбудишь, он, наверное, и не спал всю ночь, караулил, спаси его Господи! Тише, зая, тише…
– Баб, а когда мамочка проснется? Когда?
– Светик ты мой, Светик-семицветик! – ответил ей мягкий старческий голос. – Помнишь, сказку мы с тобой читали, про спящую красавицу, а?
– Ой, баб, помню-помню… Там еще богатыри и царевич Елисей! Ой, баб, а мамочка что – в сказку попала?
– В сказку… в сказку, зайчик…
– Ой, баб, здорово, я все поняла! Надо, чтобы маму поцеловал прекрасный принц, Елисей, и тогда она проснется, правда?!
– Правда, правда, Светик! Ты у меня умница, все-все понимаешь… – раздался чмокающий звук.
Ганин медленно поднялся с раскладушки и, с трудом раскрывая опухшие глаза, увидел сидящую возле кровати Снежаны пожилую женщину, ее маму, и чудесную золотоволосую круглолицую девочку с фиалковыми глазами на молочно-белой коже. Она сидела у бабушки на коленях и держала мамину руку в своих детских ручонках.
Ганин кашлянул и две пары глаз тут же уставились прямо на него, а потом девочка быстро спрыгнула с колен бабушки и побежала к Ганину, запрыгнула ему на колени и заверещала:
– Дядя, дядя, дядечка, побудьте на минуточку прекрасным принцем! Поцелуйте мою мамочку! Я так хочу, чтобы она проснулась поскорее! Ну, поцелуйте же-е-е-е-е-е! – девочка отчаянно теребила Ганина за обе щеки и уши.