Врата Лилит / Портрет

СЕМЬ

Ослепительно белые стены, ослепительно белый потолок, такие же простыни и наволочка подушки. Стерильность, в которой нет ничего живого.

«Не больница, а склеп какой-то», – мрачно подумал Ганин, оглядывая палату. Даже шевелящиеся от легкого ветерка белые ситцевые занавески чем-то походили на бледные руки мертвеца, тянущиеся к его родной Снежаночке, чтобы навсегда заключить ее в свои холодные объятия…

Проснувшись рано утром от острого приступа тревоги и не увидев на соседней кровати свою возлюбленную, Ганин со всех ног бросился искать ее по всему дому. Впрочем, нашел он ее быстро – почему-то ему в голову сразу же пришла мысль о комнате с Портретом – это явно его проделки! Дверь в комнату не открывалась, но тут Ганин вспомнил, что до прихода Снежи крепко-накрепко запер ее на ключ, который затем отдал охране. Пришлось бежать на КПП.

Когда дверь, наконец, была открыта, Ганин сначала остолбенел: Снежана лежала на полу без движения, а девушка на портрете торжествующе улыбалась, и кольцо на ее безымянном пальце горело особенно ярко. Ганин подбежал к Снежане и облегченно вздохнул – она была жива! Медленно, тихо, но она все-таки дышала, да и на теле ее не было никаких смертельно опасных ран. Было, правда, несколько глубоких царапин на шее и руке, несколько кровавых пятен на одежде, но Ганин даже не обратил на них внимания – не ножевые же ранения, в конце концов! Да и вообще, Снежана была явно не похожа на подвергшуюся побоям или насилию девушку.

«Спящая красавица, да и только!» – невольно подумал он, забыв на минуту о своем горе под впечатлением удивительно прекрасного зрелища, представшего перед его взором: лицо ее было совершенно спокойным, губы чуть приоткрыты, как лепестки только что распустившейся розы, волосы золотистым дождем рассыпались вокруг тела… Ганин, не глядя на злосчастный портрет, украдкой, но крепко, поцеловал Снежану, а потом взял ее на руки и, опять не глядя на портрет, словно его и не было вовсе, совершенно беспрепятственно вынес ее из комнаты. Внизу, на первом этаже, он тут же вызвал «скорую», а узнав из мобильника Снежи номер ее мамы – сообщил обо всем и ей. Всю дорогу на пути в больницу он крепко сжимал в своих потных и дрожащих руках бледную, но теплую и нежную ладонь любимой Снежи и все время шептал как заклинание одни и те же слова: «Только не умирай, только не умирай, только не умирай…»

Врач – полноватый и самодовольный, как сытый кот, молодой человек, с щеголеватой редкой бородкой и большими очками на носу – сказал, что беспокоиться не о чем. Угрожающих жизни ран на теле не обнаружено, царапины пустяковые, а на вопрос «так что же с больной?» невозмутимо ответил, что ее состояние похоже на глубокий обморок, вероятно вследствие какого-то сильного душевного потрясения, но по его прячущимся в складках румяных пухлых щек бегающим глазкам Ганин понял, что ни черта он не знает.

И вот, уже почти сутки, он, почти никуда не отходя, сидит у постели своей возлюбленной, не ест и не пьет, только держит теплую и мягкую руку Снежаны в своих ладонях и твердит: «Только не умирай! Только не умирай! Только не умирай!» Благо, Тимофеев уже перевел на банковскую карту деньги и с их помощью удалось снять в больнице специальную палату «люкс» с особым обслуживанием и особым режимом посещения, так что никто не мог помешать Ганину предаваться своему горю и прервать бесконечную вереницу «только не умирай!» в его воспаленном мозгу, в котором откуда-то засела мысль, что если он 666 666 раз скажет эту фразу, то со Снежаной будет все в полном порядке. Осталось всего-то на всего еще 666 000…

За все эти сутки Ганина потревожили лишь дважды.

Первый раз, когда в палату зашла мама Снежаны. Она плакала, причитала… Впрочем, Ганин даже не помнил, что конкретно она говорила. Потом мама спрашивала что-то у него, дергала его за руку, Ганин не слышал, о чем она спрашивала, но догадался, что, наверное, ей хочется знать про причины. Он ответил ей, глядя полубезумными, почти неморгающими глазами, прямо в лицо, что «спящая красавица заколдована злой ведьмой», а потом опять принялся считать – «только не умирай 66 100, только не умирай 66101, только не умирай 66102…» и больше ничего вокруг его не интересовало.

Еще приходил какой-то жирный тип с лицом жабы. Тоже что-то говорил, совал Ганину какие-то деньги, спрашивал про какие-то снимки. Ганин пожал плечами и сказал ему то же самое, что говорил матери Снежаны. Жирный тип побелел как мел, отвратительно задрожал своими висячими, как у бульдога, щеками и испарился.

А потом Ганин остался один, совсем - один…

Правда, время от времени в палату заходили медсестры, что-то кололи, что-то измеряли, переписывали показания приборов, несколько раз заходил и врач, но для Ганина они словно не существовали. Весь мир для него съежился только до него самого, лежащей без движения Снежаны и 66900-го «только не умирай». Ему молча поставили раскладушку прямо в палате, но он на нее даже не посмотрел и всю ночь так и просидел, скрючившись, над лицом ненаглядной Снежаны.

Когда солнце поднялось достаточно высоко и своими мягкими розовыми нежаркими утренними лучами осветило палату, Ганину полегчало. Все это время на его сердце лежало словно какое-то темное покрывало или тяжелый могильный камень, от которого ум его спал, чувства погасли, сознание помутилось, а теперь, когда солнечные лучи упали на лицо Снежи и бледные щеки ее, казалось, порозовели, что-то тяжелое отступило от его сердца и ум прояснился. Он услышал, как в больничной роще запели свои вечные гимны природе, рассвету и жизни первые пташки и что-то воздушное и легкое вспорхнуло в палату. Ганин огляделся и увидел маленького воробья, который несколько раз весело чирикнул, деловито усевшись на гардину, показал ему свой маленький розовый язычок, игриво сверкнул глазками-бусинками и – снова улетел.

«Наверное, он меня обнадежил, чтоб я не отчаивался», – подумалось Ганину, и его бледное как полотно лицо с синими мешками под глазами озарила робкая улыбка. Но не успел он прошептать «только не умирай 123122…», как дверь в палату тихонько открылась и в нее вошел какой-то человек. Ганин даже не повернулся в его сторону.

– Раба Божья Фотинья здесь обретается? – раздался мелодично-напевный и в то же время сильный мужской голос.

– Нет тут никакой «Фотиньи», тут Снежана лежит! – механически ответил Ганин, по-прежнему не оборачиваясь на источник звука.

– Н-у-у-у, «Снежана» – имя хорошее, славянское, но в месяцеслове оно не значится, а девица крещена под именем «Фотиния», – мягко, но упорно настоял на своем голос. – Значит, я все-таки попал туда, куда надо…

Ганина просто возмутила такая навязчивость незнакомца, да и в голове его уже достаточно прояснилась. Он резко повернулся и хотел было ему сказать «пару ласковых», но – ничего выговорить не смог, словно рот его закрыла какая-то невидимая сила. Он увидел небольшого роста человека, широколицего, румяного, в черной рясе и с такого же цвета кожаным чемоданчиком в руках. У него была белая, коротко стриженная борода, такие же курчавые седые волосы, большие, добрые, но в то же время цепкие и необыкновенно глубокие темно-карие глаза, тонкий аккуратный нос и такие же тонкие губы. Вся его фигура излучала такой заряд радости, бодрости, добра и надежды, словно зажженная свечка – свет и тепло, что Ганин, казалось, просто физически не мог, даже если бы и пожелал этого, сказать ему ничего дурного, хотя «служителей культа» он, в общем-то, недолюбливал.

А между тем священник достал из своего чемоданчика сложенную в несколько раз золотистую епитрахиль, одел ее и подсел к изголовью кровати Снежаны.