Страница 40 из 71
– Не смей так называть ее – или я ухожу! Мне правило дочитывать надо.
Голос на секунду умолк.
– Не буду. Останься.
– Не могу, – Ганин развернулся, чтобы уйти, но дверь вдруг сама собой открылась – резко и стремительно, словно от сильного сквозняка! Поток воздуха тут же задул свечу и Ганин оказался в кромешной тьме, но даже и на фоне кромешной тьмы он отчетливо увидел силуэт безликой женской фигуры.
Ганину стало жутко не по себе, он шарахнулся было назад, но споткнулся и упал на ковер. Бутылка с крещенской водой выпала из его руки. Ганин потянулся было за ней, но на его руку уже наступила чья-то мягкая, но в то же время необыкновенно сильная и тяжелая, лапа, и придавила ее к полу. На другую руку наступила другая лапа, а кто-то третий сел на его ноги. Ганин не мог пошевелиться, придавленный руками и ногами к полу, как распятый, и только теперь вспомнил, что тот таинственный священник строго-настрого запрещал ему выходить ночью из комнаты и говорить с бесовской силой, не поддаваться ни на какие ее уловки!
«Слишком поздно!» – мрачно подумал Ганин и стиснул в отчаянии зубы.
Женская фигура подошла к нему вплотную. На ней не было ни лица, ни кожи, казалось, она целиком была соткана из тьмы, да и двигалась она не касаясь пола, как призрак.
Ганин удивленно посмотрел на нее и прошептал:
– Кто… ты?..
Но ответом ему был мягкий, но полный горькой иронии смех.
– Таковы все мужчины, друзья! Сегодня они признаются тебе в любви, называют тебя богиней, а завтра говорят – «кто ты? я тебя не знаю!» А-ха-ха!
– Давай я перегрызу ему глотку, госпожа!
– А я – выцарапаю ему глаза!
– А я их потом склюю! – раздались рядом с Ганиным жуткие, нечеловеческие голоса.
– Нет, друзья, он мне нужен живым. Как там сказал один чудак из Назарета: «До семижды семи раз прощайте»? А-ха-ха!
– Но его потом самого – мяу! – прибили гвоздями к дереву, госпожа!
– Нам такая судьба не грозит. При всем желании прибить меня ни к чему невозможно.
Черная тень приблизилась к Ганину и совершенно нахально села ему на живот. Лица у нее по-прежнему не было.
– Почему у тебя нет лица? – прохрипел Ганин.
– Потому что ты сжег его, дорогой! Ты сжег меня дотла, оставив от меня всего лишь тень! – и слова темной женщины снова прервали глухими рыданиями. – Ты подарил мне такой чудесный облик! Ты нарисовал такой чудесный портрет! Ты отдал мне свое сердце и свою кровь! Ты дал мне частичку своей жизни и своего тепла и любви! Но потом все это забрал вместе с этим бородатым стариканом! Ты превратил меня в тень, в чудовище, ты сжег меня, сжег меня дотла! – жалостно запричитала она, заламывая руки, точь-в-точь как настоящая женщина. – Предатель! Изменник! Иуда! Нет тебе названия! Нет!!! А ну, тащите его в мои покои, друзья, пусть он полюбуется на свою работу!
С этими словами темная женщина встала и полетела обратно в комнату, а Ганин почувствовал, что его за ноги и за руки потащили какие-то бесформенные теневые фигуры. Через несколько мгновений он вновь оказался в спальной комнате Никитского и стоял напротив портрета. Чьи-то руки настойчиво подтолкнули его в спину, и он нащупал на стене выключатель для подсветки. Щелчок – и свет ламп ярко осветил портрет…
Ганина шарахнуло, как от удара током, сердце сжала чья-то холодная костлявая рука, стало тяжело дышать.
Хотя сюжет на картине оставался таким, каким он был прежде – розовый замок, пушистые облачка на ясном голубом небе, утки в пруду – но девушка…
Черный провал вместо лица, чем-то напоминающий свежевырытую могилу на кладбище, на котором невозможно уже разобрать ни глаз, ни губ, такие же черные руки, шея, ноги, плечи…
Ганин застонал от боли – бесследно исчезнувшей красоты портрета было жалко до слез –, ноги его ослабели до такой степени, что он рухнул на колени, плечи мелко затряслись в беззвучном рыдании.
– Вот видишь, вот видишь, что ты со мной сделал! Вот видишь! Ты изуродовал меня, ты… ты… Я вообще не знаю, как тебя после этого назвать! – зашипел женский голос, и Ганин почувствовал удар по щеке – мягкий, невесомый, словно его коснулась не рука женщины, а кусочек черного шелкового платья. – Я была твоей судьбой, твоей мечтой, твоей любовью, а ты меня предал! Предал! – и тень вдруг разразилась такими рыданиями, какие могут быть, наверное, только у настоящей женщины, узнавшей об измене мужа. Ганин не выдержал и зарыдал сам. Сердце его буквально разрывалось от жалости и к портрету, и к его хозяйке одновременно.
А потом…
– Что, что, ну что ты от меня хочешь?! Что?! Чем я могу облегчить свою вину?!
Плачь тут же прекратился.
– Встань, сними этот кусок металла со своей шеи, – холодно и повелительно произнес внезапно изменившийся голос, – и выкинь его в окно!
В этот момент сильный порыв ветра раскрыл оконную раму и занавески зашевелились, протягивая к Ганину свои матерчатые руки, словно они хотели забрать у него и сами выкинуть на улицу то, что повелела сделать ему их хозяйка!
– Я… я… не… могу… – судорожно сглотнул Ганин и отпрянул в сторону.
– Тогда положи его в карман рубашки, а рубашку сними и повесь на стул. Живее! Быстро! – голос сорвался в крик.
Ганин колебался, переминался с ноги на ногу, но сила голоса была такова, что его рука уже сама, не спрашивая согласия, залезла под рубашку и, взяв крестик, сняла его с шеи, положила в нагрудный карман рубашки, а потом и сама рубашка оказалась на спинке стула. Ганин задрожал от холода – ветер неприятно обдувал его обнаженную грудь и живот, он почувствовал себя незащищенным, наверное, так чувствует себя новорожденный младенец.
Он услышал вздох облегчения, а потом – чьи-то мягкие, воздушные, почти невесомые ручки обняли его за шею, чьи-то пальчики как мураши забегали по спине, груди и животу и в мозг ударила волна тупого удовольствия. Тело расслабилось, думать ни о чем не хотелось, и Ганин, так и не успев понять, что же с ним происходит, оказался лежащим на кровати под балдахином. Чьи-то воздушные уста приятно щекотали его губы, воздушные пальцы ласкали щеки и шею и Ганину показались такой смешной его утренняя решимость, что он рассмеялся, а в ответ ему рассмеялась и тень.
– От меня не убежишь, Эш Шамаш, не убежишь! – прошелестел как сухая осенняя листва теневой голос. – Я как твоя тень, следую за тобой повсюду! Я – твоя судьба! Мое желание – закон и моей воле ничто не может прекословить! Ты это понимаешь?! То, чего Я хочу, сбудется непременно! Я, мой дорогой, НИКОГДА НЕ СПЛЮ! И Я знаю свой день и час! Если я сказала, что ты – мой жрец – так будет вовеки и никакие бородатые старики и смазливые девчонки мне не преграда!
– Да, это так… – прошептал Ганин – его разум все глубже погружался во тьму, сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди, а рот наполнялся вязкой слюной. – Только… только… не тронь ее, слышишь? Не тронь…
– Отдашь душу – не трону!
– Отдаю.
На миг воцарилась пауза, а потом…
– А-ха-ха-ха! Сделка совершена! Сделка совершена! Сделка совершена при трех свидетелях, а-ха-ха! Слыхали, друзья? Записывайте! Записывайте, а-ха-ха! Время, дату, обстоятельства, ха-ха-ха!
Теневая фигурка вспорхнула с груди Ганина как птичка и принялась плясать возле портрета – туда-сюда, туда-сюда, делая плавные движения руками, бедрами, головой… Да не просто плясать, а – рисовать! Ганин отчетливо видел, как при каждом взмахе ее руки могильная чернота с портрета уходила, словно сажа, которую смывает с поверхности мокрая тряпка: лицо, руки, шея, платье наливались красками, но вместе с портретом обретала цвета, силу, объем и плотность сама фигура танцующей женщины. И вот уже при полностью восстановленном портрете стоит, торжествуя, его точная копия!