Розовый Дождь

– Пришла ли ты сюда добровольно?

– Совершенно добровольно.

– Знаешь ли ты, что Триединой Премудрости можно служить и не входя в наш Орден?

– Знаю, Ваша Верность.

– Знаешь ли ты, что войдя в Орден, ты никогда больше не увидишь своих родителей, никогда не выйдешь замуж, никогда не родишь детей и вполне возможно умрешь скорее, чем другие феи Сообщества?

– Знаю, Ваша Верность.

– Знаешь ли ты, что если ты самовольно покинешь Орден, ты будешь распылена на кварки?

– Знаю, Ваша Верность.

– Знаешь ли ты, что за разглашение тайн, полученных в Ордене, ты будешь распылена на кварки?

– Знаю, Ваша Верность.

– Знаешь ли ты, что отныне ты не будешь иметь своей воли, своего дома, своего личного пространства, что ты будешь всего лишь передаточной шестеренкой машины, принцип работы которой, возможно, тебе никогда не дано будет постичь?

– Знаю, Ваша Верность.

– Так, дитя мое, зачем же ты идешь к нам? Еще не поздно, двери открыты – ты можешь уйти! – по мановению руки Ее Верности двери в задней части залы распахнулись сами собой.

– Я не уйду, Ваша Верность, – дрожащими губами произнесла Милена.

– Почему?

– Потому что только в «ЖАЛЕ» я смогу в наибольшей степени исполнять заповеди Создателя, в наибольшей степени служить Священным Принципам Порядка и Процветания, в наибольшей степени принести пользу Целестии и всех населяющих ее существ.

Жемчужно Белая удовлетворенно кивнула, а Милену трясла мелкая дрожь от волнения и осознания того, что она переходит через рубеж, переступая который у нее уже не будет возможности вернуться назад.

– Итак, приступим, – сказала Жемчужно Белая и кивнула своим помощницам.

Сначала подошла первая кремово белая.

– Сестра, скажи мне, как тебя зовут?

– Я не знаю.

Потом подошла вторая кремово белая и спросила:

– Сестра, скажи мне, как тебя зовут?

– Я не знаю.

Потом подошла третья кремово белая и тоже спросила:

– Сестра, скажи мне, как тебя зовут?

– Я не знаю.

Затем подошла Жемчужно Белая снова и провела рукой.

И в тот же миг все вокруг исчезло – и зала, и воительницы «ЖАЛА», и кремово белые, и Ее Верность. Остался только огненно красный круг с пчелой в центре и непроглядная тьма за его пределами. И из этой самой темноты, прямо у границ круга, внезапно возникли… ее собственная мама и отец!

Сначала подошел отец. Глаза заплаканы, веки – покраснели и опухли от слез, волосы давно не стрижены, лицо заросло недельной щетиной. Он то и дело сморкался, вытирал мокрые глаза платком. От вида потерянного, убитого горем отца юной фее хотелось буквально провалиться сквозь землю. Сердце заболело от жалости и чувства вины.

Принц подошел вплотную к кругу, но никак не мог пересечь багровую черту. Он встал на колени и протянул свои такие тонкие, такие беззащитные и жалкие руки – такие знакомые ей с детства, которые так нежно когда–то давно, словно в прошлой жизни, обнимали и ласкали ее. А эти глаза… Какую любовь, какое добро они излучали, добрые, кроткие глаза родного отца, который был порою ближе ей, чем родная мать! Она помнила их с колыбели.

Папка, любимый папка рассказывал такие дивные сказки! Он был такой добрый, такой ласковый! Даже когда она капризничала, он никогда не повышал на нее голос. Его голос всегда был таким нежным, таким кротким, что даже когда она испытывала его терпение, ей всегда становилось неудобно – обижать такого доброго, такого хорошего папочку... А сейчас он стоит на коленях и умоляюще протягивает свои руки к ней, а глаза его наполнены слезами:

– Доченька, дочурочка, пчелка моя, зайчик ненаглядный! Ну, куда ж ты уходишь? Зачем же ты оставляешь меня, крошечка моя, рыбка! Ну, иди к папе, иди, дорогая! Я сочинил для тебя новую сказку! Иди, иди ко мне, белочка моя! – Голос его был таким жалобным, таким дрожащим, что у юной феи сердце буквально разрывалось на куски.

Но она собралась с духом и прошипела, тихо, но четко:

– Я не твоя дочь, уходи! Немедленно!

Глаза Принца буквально полезли на лоб от удивления, рот открылся, слова застряли у него в горле.

– К….как… не моя… дочь… А чья же? Ты ведь Милена, Миленочка, доченька…

– Меня… зовут… не… Милена… Я не з–з–знаю… кто… это… такая… – каждое слово давалось ей с невероятным трудом, словно шаги босыми ногами по битому стеклу, каждое слово впивалось в ее сердце стальной, безжалостной иглой.

– Мать, да что же с нашей дочерью происходит? А, мать? Быстро сюда, иди скорее! – обратился Принц к своей жене, и та, в свою очередь, подбежала к кругу и заголосила:

– Доченька! Да что ж ты делаешь! Ты ж отца в могилу сведешь! Как ты можешь! Мы ж тебя растили, кормили, любили! Ведь Создателю и Сообществу можно служить и иначе… Миленочка моя! Пойдем с нами, у нас целый месяц отпуска, будешь дома, с мамой и папой, с братиком, у нас малыши дома, будешь с ними возиться, ты же любишь… А потом выдадим тебя замуж, будут у тебя свои дети, любимый муж, дом… Ведь ты же знаешь, как это здорово, иметь свой дом, любимого человека, малышат… Иди ко мне, доченька, Миленочка моя ненаглядная, иди ко мне! К нам с папой, а?

И мать тоже встала на колени рядом с отцом и протянула к ней свои руки, как когда–то давным–давно, в детстве, когда юная фея только начинала ходить на нетвердых еще ножках, а мамочка тогда точно так же встала на колени и протянула к ней свои любящие, нежные руки.

«Иди, иди ко мне, доченька, иди, Миленочка, иди, солнышко мое ненаглядное…» – говорила тогда мама. А папа отпустил ее ручки, и она пошла, пошла… бух, и чуть не упала, не удержавшись на слабеньких еще ножках, но ее подхватили заботливые материнские руки и прижали к своей такой мягкой, такой нежной и теплой груди…

– Я НЕ ЗНАЮ ВАС! – последовал четкий и твердый ответ. – Уходите, я не ваша дочь, а вы – не мои родители, уходите! НИЧЕГО, КРОМЕ СООБЩЕСТВА, НИЧЕГО, КРОМЕ ЕЕ ВЕРНОСТИ, НИЧЕГО, КРОМЕ ИХ ПРЕМУДРОСТИ! Вон отсюда! Убирайтесь! Во–о–о–он! – истерически закричала юная фея, вскакивая с колен и указывая пальцем в противоположную сторону, крепко–накрепко закрыв глаза.

А когда она устала кричать и вновь открыла глаза – ни отца, ни матери уже не было. Зато стояли собственноручно сделанные ею… Зверята!

Сердце ее снова закололо от боли. Все трое – маленький зеленый Дракоша из плюша, с розовой пастью, стеклянными глазами и смешным алым гребешком на головке, Слоненок с непропорционально большой головой в смешных очках и маленьким хвостиком, которым он так мило вилял, и любимый Попугайка – плюшевый разноцветный попугай, очень умный, большой сказочник.

– Хозяйка, Хозяйка, Хозяюшка–а–а–а–а! Ну почему ты нас оставила, почему–у–у–у? Как мы будем без тебя? А–а–а? Ты же нас сотворила, как мы будем без теб–я–я–я? – плаксиво, жалобно, перебивая друг друга, заголосили Зверята.

– Убирайтесь вон! Я не ваша хозяйка! Не ваша! Ищите себе других хозяев!

Зверята тут же в один голос зарыдали, судорожно трясясь мягкими плюшевыми тельцами. Сердце юной феи разрывалось от жалости. Ведь она сама, с такой любовью придумала этих Зверят в первом классе Школы, нарисовала их, подобрала нужного цвета плюш, с высунутым от старания язычком шила их по выкройкам, наполняла ватой, а потом, на практическом семинаре, ПЕРВАЯ в группе, вдохнула в них жизнь.

Сколько радости и восторга испытала она тогда! Она вспомнила, как взлетела под потолок от счастья, а когда опустилась снова на землю, Зверята, тогда еще величиной с нее саму, обняли ее своими мягкими лапками и сказали, тихо, нежно, ласково: «Хозяюшка ты наша! Хозя–я–я–я–я–йка…»