Страница 608 из 612
[Экстра] Глава Тоба Яня
«С дороги оглядываюсь на Чанъань, – как вышитые, дома...» [1]
Это был очень-очень долгий сон, в котором он, казалось, прожил две жизни.
Когда сокрушающий дракона камень[2] с грохотом опускался, затворяя вход в курган, всем казалось, что ему уже более не суждено будет отвориться.
Шли дни, солнце вставало на востоке и садилось на западе, одни сутки сменялись другими, и время неспешно текло своим чередом. Сокрушающий дракона камень обвили тянущиеся вверх лозы. Стерегущий гробницу зверь[3] обветшал и покрылся мхом. Минуло невесть сколько лет. Птицы свили у кургана гнезда, а среди заросшей сорняками груды камней поселились ежи.
За долгие годы киноварь на сокрушающем дракона камне потускнела, а вход в курган полностью зарос бурьяном. Порой к гробнице прибегали дети поиграть в догонялки и изредка бросали взгляд в сторону чернеющего зева входа. Но время шло, игравшие дети вырастали, обретали самостоятельность, обзаводились собственными семьями, затем потихоньку старели и, наконец, превращались в иссохшие кости, отчего местность перед безлюдной горой обрастала все бóльшим числом надгробий.
Дули ветра, с неба лились дожди. Постепенно курган затерялся во времени, и множество ходивших о нем некогда слухов стерлись из людской памяти. Одни говорили, что обитающие на горе души усопших охраняют это место, а другие – что они превратились в злобных призраков и по ночам караулят проезжающих мимо путников, с тем чтобы вселиться их тела. Кто-то утверждал, что у них лютый нрав, из-за чего они неистовствуют и буянят, а кто-то – что из тени деревьев частенько слышатся их горестные стенания да скорбный плач...
По прошествии времени, за которое в людском мире успела произойти смена династий, уже никто не мог разобрать, что написано на сокрушающем дракона камне, запирающем вход в курган. Пять варварских племен приходили и уходили, и в итоге события прошлого оказались полностью погребены под толщей глины и песка. Долгие десятилетия процветания пожаловали на земли, расположенные к югу от горы Хэншань[4], когда клан Тоба, правивший Северной Вэй[5], учредил близ нее свою столицу. На бескрайних равнинах воцарился длительный мир и покой, а стоявший там город звался Пинчэн[6].
В первый год правления под девизом Хуансин[7] над горой Хэншань[8] разразилась ужасная буря с громом и молниями. Ливень размыл склон, случился оползень, и потоки воды затопили Пинчэн. Земля на огромной площади перед курганом обрушилась, обнажив угол погребальной камеры.
Затем пролетели еще девять лет в тишине и одиночестве.
От бесконечно долгого сна его пробудили чьи-то прерывистые всхлипывания, которые то появлялись, то снова пропадали, словно ничего и не было. Фигура, издававшая их, явно принадлежала ребенку. Чуть ранее он с едва слышимым шорохом протиснулся внутрь гробницы через размытую селем брешь и сел перед каменными ступенями, а после, проплакав один-два кэ, ушел тем же путем, каким попал сюда.
Каждый день на протяжении полумесяца этот ребенок приходил в гробницу плакать. Проникавший внутрь через брешь лунный свет падал на его детскую головку, образуя на кирпичной стене погребальной камеры одинокую тень.
В какую-то из ночей он все же не выдержал и заговорил.
– Кто ты? – спросил он из каменного гроба, в котором лежал.
Ребенок вмиг перепугался и замер, боясь сказать хоть слово. Лишь спустя довольно долгое время дитя наконец пришло в себя. Сочтя его за поселившегося в гробнице бродягу, ребенок тихо и спокойной ответил:
– Юань... Юань Хун[9].
Голосок у него был по-детски тоненький, но при этом чистый, живой и довольно приятный на слух.
Он услышал, как ребенок встает и медленно приближается к каменному гробу. Желая, по-видимому, проверить свою догадку, ребенок уперся рукой в крышку гроба и сдвинул ее.
– А ты кто? – робко спросил ребенок, назвавшийся Юань Хуном. Юань Хун стоял подле гроба и более уже не плакал.
Он продолжительно зевнул, словно хотел прогнать скопившуюся в нем за почти сто лет усталость.
– Ты плачешь каждый день. Почему? – с искренним любопытством спросил он. – Что заставляет тебя плакать?
– Мой отец умер[10], – промолвил Юань Хун. – Как же мне не плакать.
Он сел, пользуясь тем, что крышка каменного гроба была отодвинута в сторону, и Юань Хун принялся настороженно разглядывать его. Его доспех покрывала ржавчина, под воинской юбкой скопились пыль и труха, а вышивка в виде узора из летящих оленей, которая украшала его воинские сапоги, наполовину облезла.
Вырвавшиеся из гроба клубы пыли заставили Юань Хуна несколько раз чихнуть.
Отойдя ото сна, он присел на край каменного гроба, слегка наклонился, снял свои воинские сапоги и вытряхнул собравшуюся в них труху.
Юань Хун смотрел на него не отрываясь: кожа светлого голубовато-пепельного оттенка, мутные тусклые глаза на лучащемся, однако, энергией лице. От него веяло отвагой и героизмом. Его чуть подрастрепавшиеся волосы были собраны в пучок, какой обычно носили военные. В его рослом и стройном теле чувствовалась военная выправка. С высоким носом и голубоглазый, он явно не походил на ханьца.
Он повернул голову, окинул взглядом Юань Хуна, и уголки его рта приподнялись в легкой теплой улыбке.
– Ты... ты... – поняв, что тип перед ним, вопреки предположенному ранее, вовсе не живой человек, Юань Хун отступил на полшага назад.
– Не бойся, – сказал он Юань Хуну, – я не ем людей.
С этими словами он пошарил рукой в гробу, по всей видимости, надеясь отыскать там какую-нибудь сладость для Юань Хуна, чтобы успокоить мальчика, но ничего подобного не нашлось. Однако в конце концов он все же нащупал светящуюся в темноте жемчужину размером с палец и кинул ее Юань Хуну.
Словно падающая звезда, расчерчивающая своим сиянием ночную тишь, светящаяся в темноте жемчужина полетела из его рук в руки Юань Хуна.
Юань Хун поймал жемчужину.
– Какой сейчас год? – спросил он.
– Первый год правления под девизом Чэнмин[11], – ответил Юань Хун.
Поняв, что, спрашивая так, ему не получить нужного ответа, он улыбнулся своей оплошности и тут же скорректировал вопрос:
– Сколько лет прошло с битвы у реки Фэйшуй?
– Девяносто четыре года[12], – дрожащим голосом ответил Юань Хун.
– Не так уж долго я и спал, – промолвил он самому себе.
– Кто же ты все-таки такой? – в голосе Юань Хуна слышался нескрываемый страх.
– Меня зовут Тоба Янь, – он повернулся к Юань Хуну, окинул взглядом его освещенную лунным светом фигуру и улыбнулся.
II
Лето ушло, наступила осень, потом за зимой пришла весна – так пролетели три года.
Перед курганом на горе Хэншань вовсю цвели персики. Тоба Янь сидел плечом к плечу рядышком с Юань Хуном у входа в гробницу.
– Юань Хун, – как бы невзначай спросил Тоба Янь, – какова твоя цель в жизни?
– Я ведь уже столько раз тебе это говорил! – теряя терпение, ответил Юань Хун. – Моя цель – положить конец войнам и смутам и объединить страну, с тем чтобы простой народ мог жить счастливо.
– Тебя научили так говорить, или ты сам к этому пришел? – задал еще один вопрос Тоба Янь.
Юань Хун собрался было что-то сказать, но в итоге промолчал. Лишь спустя какое-то время он подавленным тоном произнес:
– Я не знаю.
Юань Хун забавлялся с ножом, остругивая им кончик ветки. Внезапно он сделал движение, словно собирался воткнуть ее в Тоба Яня, который сидел, скрестив ноги, осыпаемый парящими в дуновениях ветра лепестками персика.
– Я не боюсь персикового дерева[13], – с невозмутимым видом произнес Тоба Янь. – Тыкать в меня им бесполезно.