Алгоритмы истории

Отступление в форме выдержек из переписки с читателями

«Уважаемый тов. Вильчек! Прочитав Вашу работу, я решила предложить Вашему вниманию иной взгляд на проблему антропогенеза.

Роль нейроэндокринной системы в антропогенезе впервые показал не Д. К. Беляев, a Keith. Еще в 1908 году он обратил внимание на поразительное сходство людей, страдающих акромегалией, с нашими неандертальскими предками. Им была замечена наследственная передача данного заболевания, следовательно, его генетическая обусловленность. Keith пришел к выводу, что древние люди жили изолированными общинами, в которых достаточно устойчиво закреплялись случайные изменения и которые, в случае удачности этих изменений, росли и расселялись.

Для начала объясню, что такое акромегалия (извините, не знаю, кто Вы по образованию. Если медик или биолог, прошу прошения). Итак, акромегалия — гормональное заболевание, связанное с развитием опухоли эозинофильных клеток передней доли гипофиза, продуцирующих соматотропный гормон — гормон роста. Внешний вид таких больных весьма характерен: голова большая, надбровные дуги выдаются, нижняя челюсть выдвинута вперед, губы заметно утолщены, нижняя губа отвисает, нос увеличивается в объеме, делается мясистым, черты лица укрупняются, кости черепа утолщаются. Затылочные и теменные бугры резко выдаются, грудная клетка увеличивается в объеме. Отмечается кифоз позвоночника (сгорбленность). Кисть делается больше, пальцы удлиняются и утолщаются, теряют способность к тонким операциям. Увеличиваются и стопы. Голосовые связки утолщаются, голос становится грубым, дикция заметно ухудшается. Кожа утолщается, собирается в складки на затылке. Волосы делаются жесткими, похожими на шерсть, растут по всему телу (гипертрихоз). Мышечная сила на первой стадии резко увеличивается.

Не правда ли, это напоминает картинку в учебнике с подписью «реконструкция такого-то». Глядя на рентгеновские снимки черепов таких больных, испытываешь почти мистическое чувство. Мне кажется, нельзя не признать, что подобные изменения не могут лишь случайно совпадать с прошедшим этапом эволюции, это, несомненно, “возврат” к предкам. Но самое интересное заключается в том, что все эти изменения зависят от гиперфункции одного типа клеток.

Здесь необходимо вернуться к гипотезе академика Беляева. С его выступлением на III Всесоюзном совещании по философским проблемам естествознания я не знакома, но читала его статью за тот же 1981 год. Насколько я поняла, его позиция заключается в следующем: эволюция человека проходила очень быстро, во всем возрастающем темпе, с уникальной однонаправленностью в сторону увеличения роли центральной нервной системы, головного мозга. При этом изменениям подвергся весь организм в целом, что требовало огромного количества мутаций, невероятного при обычной их частоте. Д. К. Беляев задается вопросом: что могло участить мутации? И решает, что это: во-первых, дестабилизирующая роль гормонов, значение которых в организме растет по мере усиления влияния увеличивающегося мозга; во-вторых влияние неблагоприятных изменений окружающей среды (Вопросы философии. 1981. № 8. С. 69—77).

Вы совершенно правильно заметили сомнительность второго утверждения — почему геологические факторы действовали только на прачеловека, но не ускоряли эволюцию животных? Однако и первый механизм кажется несостоятельным — нет никаких доказательств большей подверженности стрессам прачеловека по сравнению с животными. К тому же надо уточнить, что с развитием коры больших полушарий регулирующая роль гормональной системы не увеличивается, а падает. Кроме того, остается неясным, почему же эволюция столь однонаправленна.

Понятие гормональной теории ставит все на свои места. Нет нужды искать причины огромного числа мутаций, если мы признаем, что множество признаков зависит от одного фактора, признаем их “сцепленность”. Тогда нам станет понятно, отчего наряду с несомненно полезными признаками у человека закреплялись и прямо вредные — почему он терял шерстяной покров, почему становился грацильным и слабел физически. Ни Вы, ни Беляев не отвечаете на столь существенный вопрос.

Представляется, что схематично антропогенез можно представить как изменение по одному признаку — постепенное и неуклонное снижение роли гипоталамо-гипофизарной системы и соответственно усиление роли центральной нервной системы. Эволюция шла путем наращивания интеллекта. Но с этим оказались сопряжены следующие основные признаки: снижение мускульной силы, появление способной к тонким операциям гибкой кисти, утрата защитного волосяного покрова, изменение голосового аппарата, сделавшее возможной членораздельную речь.

К занятию трудом это существо толкает не утрата инстинктов, неизвестно от чего произошедшая, а необходимость выжить. Для этого у него есть неплохой мыслительный аппарат и недурной инструмент — гибкая рука, развивающиеся сопряженно. Ну а прожить без труда, чисто животно это существо не может — силенок маловато, сомнут. Ни защититься голыми руками, ни догнать быстрого зверя, ни горло перегрызть слабенькими зубами... Нужна палка, камень, копье, бумеранг, топор и т.д. Но как вообще это хилое существо появилось на белом свете? На определенном этапе возникает дилемма — что лучше: большая сила или больший интеллект? Одновременно

увеличивать и то и другое невозможно из-за сцепленности признаков. И вот некая ветвь приматов делится на две: сильную, но “глупую”, и слабую, но “умную”. Однако увеличение силы оказывается тупиковым путем — резервы ограниченны, бесконечное наращивание мускулатуры невозможно, а сильнее медведя и быстрее оленя примат никогда не будет. Призвать же на помощь орудия он не может — интеллектом пожертвовано. Второй путь оказался гораздо перспективнее. Наши предки смогли скомпенсировать свою слабость своим мышлением. Результат известен — завоевание планеты.

Предположение о делении на ветви отнюдь не умозрительно. Ведь известно, что антропогенез не был прямой дорогой, на пути не раз случались отклонения в сторону. Например, современниками австралопитеков были “окололюди” с характерными названиями: парантроп крупнозубый, парантроп массивный, гигантопитек. Развитие у них силы в ущерб уму увело их в тупик...

Вы вычленяете прачеловека из природы, считая, что с самого начала он оказался ей противопоставлен. Если традиционно представление, что человек выше животных, то Вы утверждаете, что он ниже животных. Вы говорите о его “паразитар-ности”. Однако паразиты отличаются узкой специализацией и рабской зависимостью от вида-хозяина. Путь “паразитации” — это путь регресса. Но сколь бы несовершенен не был человек, он все-таки не примитивнее любой обезьяны. Его развитие шло по пути возрастания независимости от природы, а не от пути поиска утраченных связей.

Истина, видимо, заключается в том, что прачеловек не выше и не ниже животных, он мало чем отличается от ближайших родичей. Изменения накапливаются постепенно, и нет четкой эволюционной грани: вот это были еще животные, а это — уже люди. Вы вслед за Марксом обнаруживаете пропасть между человеком и пчелой. Но нет пропасти между прачеловеком и обезьяной. Обезьяна вполне способна оценить и обобщить случайный опыт (известное наблюдение — обезьяна случайно уронила плод в реку, а затем стала мыть фрукты перед едой и научила этому все стадо), она, несомненно, обладает способностью к экстраполяции, представляет последствия собственных действий. Наблюдения за обезьянами, обученными языку глухонемых, дают поразительные данные — шимпанзе сами конструируют слова для обозначения безымянных предметов, умеют употреблять слова в переносном значении.

Обезьянам не хватает морфологической базы для развития заложенных в них возможностей — у прачеловека она появилась. Человек не изгой, не отщепенец, не ошибка природы. Просто это существо, обладающее наиболее мощным оружием — интеллектом.