Страница 7 из 59
Μ. В. Белкина».
«Уважаемая Мария Викторовна! Я не биолог. Проблема происхождения человека для меня — это проблема происхождения искусственного из естественного: культурологическая, а не биологическая проблема. Поэтому я обхожу стороной даже такие существенные вопросы, как то, один ли у всех у нас предок, или было несколько предковых форм, давших разные расы, и т.д., и т.п.; поэтому, разрабатывая свою концепцию, поначалу я вообще обходился без апелляции к биологии.
Скажу резче, определенней: антропогенез вообще не может быть объяснен биологией, поскольку принципиальное отличие людей от животных заключается не в строении тела, а в способе бытия — в обществе и культуре. То есть про антропогенез можно говорить лишь условно — понимая, что это лишь часть, лишь аспект единой проблемы антропосоциогенеза, куль-турогенеза. Морфологически отличие человека от животного-пращура обеспечено, в сущности, единственным бугорком на черепе, под которым скрывается участок коры, отвечающий за функционирование второй сигнальной системы, — центр речи. Трудно представить, что сначала возник этот бугорок, а затем появилась речь; вторая сигнальная система и обеспечивающие ее функционирование изменения в морфологии мозга должны были возникать сопряженно.
К концепции Д. К. Беляева я обратился, поскольку она показывает принципиальную возможность такой сопряженности, т.е. возможность, мыслимость механизма, превращающего некий кризис и смену способа бытия в мутагенный фактор. То, что Беляев не первый указал на роль нейроэндокринной системы в антропогенезе, в данном контексте не столь уж и важно.
Можно заметить, что и не Keith: на сходство других несчастных, микроцефалов, с троглодитидами обратил внимание док
тор Фохт в 60-х годах XIX столетия. Но “стрессово-гормональная” концепция Д. К. Беляева имеет огромную философскую
ценность, поскольку она позволяет объяснить происхождение биологического и социального в рамках единой теории, на основе единого принципа инверсии, “выворачивания вывернутого”, “конструктивного регресса”, т.е. частичного, относительного регресса, создающего возможность для перехода в иное, поначалу вроде бы более низкое, примитивное, но потенциально и типологически более высокое состояние. Так, например, допущение некой ущербности гоминид — скажем, отсутствие у них собственной экологической ниши, обусловливающее стрессированность, — и создает при “выворачивании” прогрессивное состояние: присущую человеку способность менять эти ниши, существовать в любой.
Ценность концепции Д. К. Беляева в том, что она позволяет сразу же, на самом фундаментальном уровне, заложить в теорию исторического процесса идеи, принципы, без которых, как я пытаюсь показать в работе, дальнейшие социологические, культурологические, исторические построения с неизбежностью окажутся зыбкими, уродливыми, аморфными, допускающими любые идеологические подлоги — вплоть до «историко-материалистических» разъяснений, что мы с Вами жили в наиболее прогрессивном обществе, а американцы, японцы, и прочие шведы — в отсталом. Марксу принадлежит методологически бесценная фраза: “Анатомия человека — ключ к анатомии обезьяны”. Так вот: я не биолог, но у меня есть ключ к
“анатомии” начала истории — “анатомия” всех высших фаз истории (включая патолого-анатомический анализ “развитого социализма”).
Однако посмотрим: опровергают ли Ваши и сходные с Вашими доводы других читателей-оппонентов концепцию Д. К. Беляева — или, напротив, лишь уточняют и обогащают ее. Нет, я не стану вторгаться в чужую мне область знания, строить дилетантские домыслы, а всего только попытаюсь логически грамотно рассуждать.
Ваш рассказ про акромегалию — да, это очень убедительное свидетельство в пользу гормональной теории; но именно гормональной является и концепция Д. К. Беляева. Замечание о сцепленности признаков (этой, я знаю, муке селекционеров, которым трудно совместить, скажем, высокую продуктивность с устойчивостью к болезням), т.е. мысль о том, что невероятно большого числа мутаций в антропогенезе не требовалось, поскольку за весь набор изменений отвечает гиперфункция одного типа клеток, а следовательно, не требовалось и огромного срока для превращения пралюдей в людей, корректирует гипотезу Д. К. Беляева, придает ей большую достоверность (и, кстати, хорошо согласуется с изложенными ниже в моей работе представлениями о “сцепленности признаков” в генотипе социального организма, общества).
Но дальше мы вступаем в область противоречий — только не между нами и не между Белкиной и Беляевым, а между эндокринологом Μ. В. Белкиной и философом Μ. В. Белкиной. Пожалуйста, проследите за моей мыслью внимательно.
Итак, согласно утверждению Белкиной, за “регрессивное” превращение (человека в подобие пращура, в квазипращура) отвечает сомотропный гормон, болезнь. Это и является безусловно впечатляющим доказательством “гормональной” концепции. Вы с ней согласны. Я тоже. Но тогда, сохраняя верность этой концепции, мы должны, обязаны, вынуждены сказать, что и обратное, т.е. “прогрессивное” превращение (каких-то троглодитид в человека) тоже обусловлено действием гормонального механизма, т.е. представляет собой сходный процесс, но с противоположным вектором: то ли болезнь, то ли выздоровление (определение зависит здесь лишь от того, что полагать нормой). Однако Вы, рисуя это обратное превращение, почему-то вдруг забываете про Вами же показанный механизм: болезнь, аномальное действие нейроэндокринной системы, — оставляя лишь указание на сцепленность признаков, относящееся вообще к генетике, а вовсе не к гормональной гипотезе антропогенеза, и возвращаетесь к ничего не объясняющей “эволюции”. Конечно, это Ваше святое право — считать, что человек возник потому, что такова “се ля ви”, т.е. воля Природы, вынужденной считаться лишь со сцепленностью признаков, с невозможностью сочетать ум и силу — да и несправедливо было бы. Но зачем тогда весь рассказ про акромегалию, все заверения в верности именно “гормональной” теории — непонятно.
Между тем из Ваших же замечаний, в том числе и возражений, касающихся “преувеличенных” представлений о роли стресс-фактора и гормональной регуляции у человека, мне кажется, логически вытекает куда более содержательная гипотеза. Если сохранять верность “гормональной” теории, но пытаться согласовать ее с фактом снижения роли стресса и гормональной регуляции по мере развития коры больших полушарий, то логично предположить, что активность (или гиперактивность) нейроэндокринной системы играла-таки — и Вы это подтверждаете — “огромную роль в антропогенезе”, однако ее дестабилизирующее воздействие снижалось, блокировалось с “достижением цели”: формированием компенсирующей стрессы второй сигнальной системы и ее морфологической базы12.
Думаю, что изложенная гипотеза позволяет лучше истолковать и некоторые другие факты. Скорее всего, только больная ветвь эволюционного древа могла дать за сравнительно короткое время столь большое число мутантных форм — вымерших, ископаемых гоминид. “Сильные, но глупые” выбраковывались, поскольку не могли конкурировать ни с оленями, ни с медведями? Возможно, но лишь при условии, что они должны были конкурировать, что у них не было собственной экологической ниши: не вымерли же другие приматы — или что дело вообще в биологической нестабильности гоминид.
Однако самым нежизнеспособным в семействе приматов, безусловно, был человек разумный. Повторяю: слабосильность, безволосость, грацильность, долгое младенчество, детство — просто непомерная плата за то сомнительное “могущество”, которое давали палка или камень (а топор или тем более бумеранг — это уже, простите, по времени ближе к автомату Калашникова). Условия естественного отбора — саблезубые тигры и прочие контролеры госприемки природы — должны были неумолимо отбраковать этого “лягушонка”. Выжить он мог лишь в условиях отбора противоестественного. Это условие — симбиоз с тотемом, своего рода возвращение к паразитарному, рабскому типу существования на уровне высших животных.