Страница 49 из 59
Рецидивные социумы. Общества, развивавшиеся в относительной изоляции из-за географического положения или активности иммунных систем и т.д., могли проходить всевозможные фазы формационной эволюции, не выносив в себе зародышей следующей формации, многократно достигать предела классического развития, разрушаться, но не переходить в иную формацию, а лишь в ином варианте заново повторять пройденное. В таких случаях складывались технологически консервативные, формационно низкие, но очень сложные, маньеристские, изощренно развитые культуры, напоминающие пагоду или китайский шар в шаре: культуры эзотерические, невероятно много знающие о человеке, его субъективности, но не о «физическом» мире. Порождение подобных «раннестарческих» социумов — йога, тибетская медицина, дзэн-буддизм и другие экзотические для нас феномены,
Черты «живого анахронизма», современного рецидивного социума стали появляться и в нашей жизни после хрущевской «оттепели» и свертывания «косыгинской» экономической реформы, т.е. в «эпоху застоя», в результате активизации иммунных систем сталинской модели социализма. Однако не хватило металла для железного занавеса. Но если серьезно, суть в том, что рецидивные социумы могут существовать лишь на консервативной, не меняющейся веками технологической базе, а в современном мире — только как резервации.
Парадоксальные, или инверсивные, социумы. Самый любопытный пример — рабовладельческие государства античности. Парадокс заключается в том, что в античности мы находим множество элементов, свойственных не «нормальному детству» (Маркс), а зрелому возрасту человечества: капиталистической, индустриальной формации. Республиканское устройство; гражданское право; объективно-научное знание; эмансипированную индивидуальность и индивидуально-авторское творчество, искусство — реалистическое, станковистское, открывшее секрет прямой перспективы; литературу — в собственном, отличном от словесности и фольклора смысле (и при почти полном отсутствии фольклора, который у греков, по наблюдению О. Μ. Фрейденберг, не обособляется в специфически народную форму культуры, как это характерно для средневековых обществ, а быстро переходит в литературу и растворяется в ней). Чем все это объяснить, не впадая, как С. С. Аверинцев в «культовой» в 70-х годах работе «Греческая “литература” и ближневосточная “словесность” в мистику рассуждений про особенности греческого национального духа, ничего на деле не объясняющую? Видимо, тем, что так называемый «античный рабовладельческий способ производства» — это не дофеодальный, а постфеодальный способ. Мощные феодальные государства, существовавшие, как им и положено, трудом крестьян и ремесленников, оказались в контакте с народами, значительно отстававшими, поэтому могли легко захватывать пленников, которые оказывались дешевле тяглового животного, превращались в рабов, заменяли самодеятельных феодальных работников. Рабский труд, конечно, менее производителен, чем крестьянский, но прибавочного продукта он давал больше и стоил этот продукт дешевле, так как основные затраты на воспроизводство рабочей силы перекладывались на другие народы. Подобное «возвращение» (якобы возвращение) к рабству создавало модель производства, очень близкую к протоиндустриальному, мануфактурному, а сходное возвращение к мифологии — модель культуры, близкую к нововременной. Однако античный квазикапитализм оказался тупиком эволюции. Он не мог перейти в низшую фазу капита-лиетического развития, ему слишком многого не хватало, и прежде всего — органичного источника прибавочной стоимости. Античный квази капитализм был великим эксцессом истории, результатом прерванного феодального и довременного капиталистического развития. Не «нормальным детством», как думал Маркс, а слишком ранней беременностью грядущим. Внешние и внутренние причины: исчерпание источников дешевой рабочей силы, своего рода энергетический кризис, напряженность, вызванная тем, что рабы античности — вовсе не классические рабы, а политические невольники, тяготящиеся неадекватностью своего положения, а также и разложение свободных людей, выпавших из естественного порядка истории, — привели античное общество к катастрофе. Колоссы на глиняных ногах рушились от не столь уж и сильных ударов, а на их обломках возрождались слабые, но жизнеспособные, органичные крестьянские общины, начинавшие по второму (или уже и не по второму) кругу проходить историю феодального бытия. Но в этой «вторичной» феодальной цивилизации сохранялись «гены» античности, сыгравшие огромную роль в Возрождении и сделавшие средневековье, считающееся классическим, чистым феодализмом, тоже не вполне таковым.
Чем выше ступень исторического развития, тем сложнее связь разных факторов исторического процесса и тем больше всевозможных «химер».
Крупная промышленность, как хорошо сказал Маркс, предвосхитив сегодняшнюю «глобализацию», «создала мировую историю», т.е. мировой рынок, международное разделение труда, средства физической и культурной коммуникации, связавшие прежде изолированные общества, сделавшие их современниками, хотя одни только-только пересекли границу неолитической революции, а другие вступили в эру самолетов и субмарин. Физическая синхронизация стадиально различных, асинхронных обществ стала фактором развития не только отсталых, но и передовых народов, что особенно очевидно в сфере художественной культуры69.
Но если теоретически парадоксы «синхронизации асинхронного» понять несложно, то в обыденной жизни их легче почувствовать, чем понять. Одно дело — этнографические экспедиции в прошлое, куда-то за тридевять земель, совсем другое, когда живешь в одном обществе, сотрудничаешь, разговариваешь на одном, казалось бы, языке с современниками, живущими как бы в двойном времени: в начале XXI века по времени мировой (а точнее, западноевропейской) культуры и в каком-либо X или XV веке (по европейскому летоисчислению) по внутреннему времени их культуры. Поэтому так часто, скажем, европеизированный москвич, разговаривая с «гастарбайтером» таджиком, замечает, что тот как бы перекодирует (не переводит в уме, а перетолковывает) его слова и начинает подозревать собеседника в хитрости, двоемыслии (хотя подозрения эти безусловно взаимны).
В социально-экономическом плане искусственная синхронизация стадиально различных обществ породила «мировую деревню» — колониальный мир, ставший впоследствии «третьим миром». Колонии капиталистических государств — не просто вассальные страны или провинции, какими были колонии Греции или Рима. Это особые исторические организмы: двухформационные. Обычно это перезрелые феодальные страны, оказавшиеся политическими невольниками метрополий. И одновременно — это регионы с однобоко развитой, но крупной, нередко передовой индустрией. Здесь есть дешевое сырье и дешевая рабочая сила, отсутствуют правовые регуляторы, снижающие прибыльность производства, сюда выгодно вывозить капитал и т.д.
Здесь, в двухформационных социумах, как и в обществах, «беременных будущим», двойной набор социальных классов: крестьяне и рабочие, феодалы и капиталисты, духовенство и интеллигенция. Однако это не «зародышевое» «общество в обществе», а нечто совсем иное: симбиоз двух развитых, хотя внутренне и враждебных друг другу обществ. Феодализм колоний имеет мало шансов перейти в первую, буржуазно-демократическую фазу капитализма. Капитализм колоний — это не собственное порождение феодального общества, а нечто чужеродное, враждебное большинству, подавляющее ростки частного, демократического капитализма, появляющиеся на местной почве, ибо крупный колониальный капитализм заинтересован как раз в сохранении феодальных порядков, обеспечивающих ему выгодный, неэквивалентный обмен.