Страница 47 из 59
Интересен вопрос: почему Ленин счел высшей, последней вторую, а не третью фазу капитализма? Она тогда еще не была исторически актуальным явлением и проблемой? Конечно. Но теоретически эта проблема существовала и не была нова. О социализме как о государственном капитализме писал Дюринг; Энгельс, высмеявший концепцию «государственного социализма» Дюринга (очень похоже, вспомним, описавшего наш «реальный социализм») как «идеализированную бисмарковщину», не отрицал возможности превращения государства в «совокупного капиталиста», более того: назвал именно государственный капитализм высшей фазой капиталистического развития; он отрицал лишь, что это социализм. Госкапитализм у Энгельса — противоположность социализма, критическая точка социальных противоречий, на которой происходит переворот: уничтожение (отмирание) государства, наемного труда, товарно-денежных отношений, разделения общества на классы (и, стало быть, разделения труда) и т.д. Социализм у Энгельса — не иная форма организации наличного общества, а другое название коммунизма.
Но во времена энгельсовской полемики с Дюрингом и сам-то госкапитализм существовал в основном в воображении спорщиков. Однако через треть века, в 1910 году, Гильфердинг издает книгу «Финансовый капитал», показывающую реальную тенденцию капитализма к государственно-абсолютной организации. Концепция «организованного капитализма» произвела сильное впечатление на Н. И. Бухарина. В 1915 году он пишет работу «Мировое хозяйство и империализм», в которой предсказывает наступление третьей, высшей фазы капитализма — капитализма государственного, означающего у Бухарина слияние промышленного и банковского капитала с государственной властью. Бухарин предвидит, что это будет военно-полицейское государство с плановой экономикой.
Словом, Бухарин достаточно точно рисует «реальный социализм», каким он сложится через несколько лет на развалинах Российской империи. Естественно, что возникшая перед ним картина внушает Н. И. Бухарину ужас. Отчасти — по той же причине, что и Энгельсу: социализм мыслится Бухариным утопически, как безгосударственное устройство, а нарисованная картина представляет ее, этой утопии, антипод. Но Бухарин, как и Энгельс, не замечает, что рисуемый образ будущего, оказавшийся столь пророческим, обусловлен всего-навсего ошибкой в теории — редукционизмом, псевдодиалектичностью — этой генетической болезнью марксизма, побуждающей, несмотря на все оговорки, мыслить капитализм как «антагонистическую систему», более высокий уровень развития которой есть более высокая степень эксплуатации большинства меньшинством, мыслить огосударствление как уничтожение частной собственности и частного права, а не их развитие-снятие и т.д. Проецируя реальные тенденции капитализма к более высокой организации сквозь редукционистскую призму марксистской догмы,
Бухарин получает в итоге полностью перевернутую картину — рисует не более высокую, сложную, а более примитивную, низкую организацию общества: прямое, а не опосредованное демократическими институтами, и внеэкономическое, т.е. как раз некапиталистическое государственное управление жизнью.
Истинную, не перевернутую догмой проекцию обозначившихся в капитализме тенденций к более высокой организации смогли увидеть и запечатлеть в своих «ревизионистских» работах Бернштейн, Каутский, русские социал-демократы — «меньшевики». Увидели, но не отождествили открывшуюся перспективу с социализмом, зафиксировав лишь драматическое удаление цели, ставшей вдруг расплывчатой и туманной, однако же разумно решив: конечная цель отодвинулась, — Бог с ней, есть множество промежуточных целей, дающих реальные ориентиры движению. Социализм из формационного состояния был переосмыслен в движение, оказавшееся весьма плодотворным. Бухарин же оцепенел перед призраком государства-Левиафана, ибо в отличие от Энгельса, полагавшего госкапитализм «точкой переворота», революционного взрыва, Бухарин предвидит, что высокоорганизованный капитализм способен справиться с внутренними кризисами, а тем самым почти до нуля снижает шансы революционных движений.
Возможно, именно эта мысль и побудила Ленина, стремившегося обосновать революционную стратегию в новых условиях, объявить последней вторую, корпоративную фазу капитализма и обвинить Бухарина в сильном преувеличении готовности и способности капиталистических обществ к более высокой организации.
В критике Бухарина Ленин был отчасти прав: Бухарин действительно сильно преувеличивал готовность капиталистических обществ к высшей форме организации. Понадобилось пройти полосу Великой депрессии, потрясения Второй мировой войны, испытать воздействие страха, который внушал Западу рожденный революционной Россией красный монстр, чтобы реальные очертания стала приобретать третья, высшая стадия капиталистического развития. Но пророком оказался все же Бухарин, хотя горе пророкам в своем отечестве: через двадцать три года сложившееся в России военно-полицейское государство с плановой экономикой — воплотившийся бухаринский антиидеал — уничтожило лучшего партийного теоретика, до конца жизни мучившегося проблемой, как сколько-нибудь убедительно развести понятия «госкапитализм» и «социализм», и не успевшего до конца понять, каким образом его антиидеал осуществился в отсталой, полуфеодальной стране и не без его, Николая Ивановича, участия.
...В отличие от Бухарина, «никогда не понимавшего диалектики» (что было бы правдой, если бы под диалектикой подразумевались законы развития, а не способность радикально менять теоретические доктрины применительно к конъюнктуре), Ленин неисправимым догматиком не был. Через три года после полемики с Бухариным по вопросу о госкапитализме, через год после «Государства и революции» Ленин приходит к выводу, что госкапитализм не только возможен, но и необходим, ибо «госка
питализм — это 3∕4 социализма». И в этом утверждении Ленин был ровно на 3∕4 прав: госкапитализм — это 4∕4 социализма.
Никакого другого неутопического социализма в индустриаль
ном обществе — в нормальном индустриальном обществе — быть не может66. Несомненно, что Ленин это уже понимал и
лишь искал приемлемую для России модель госкапитализма («строй цивилизованных кооператоров», например), но оставил 1∕4 в утешение своим левым сподвижникам-оппонентам в партии — на долю кухарки, которая будет (под присмотром комиссара, как мрачно шутил Бухарин) по очереди с архитектором-тачечником управлять государством, т.е. на долю утопии.
Однако подлинно трагическая проблема заключалась в том, что и становление госкапитализма в России было весьма маловероятным. Чем же он тогда был, русский социализм? Что это за явление, которое сам же Ленин назвал «видоизменением обычного исторического порядка»?
Три главы мы посвятили уяснению «порядка» истории. Посвятим четвертую «беспорядку».
Глава IV
ТЕОРИЯ И ИСТОРИЯ