Страница 42 из 59
О неких закономерностях можно вести речь, если мы наблюдали некий объект или процесс многократно, не так ли? Но история уникальна, человечество уникально и уникален каждый народ. Никто не станет, разумеется, отрицать, что зародившийся однажды в Европе капитализм распространился затем на многие регионы, но из этого факта отнюдь не следует, что такова закономерность исторического процесса. Возможно, формационная схема — с определенными оговорками — отражает некоторые особенности европейской истории, но ее едва ли стоит глобализировать, миру она тесна и скорее мешает, нежели помогает исследовать то, что безусловно реально в бытии человечества: не формации, а цивилизации и конкретные общества в их неповторимом своеобразии60.
Правда, робкие предлагали не отказываться от формационного подхода вообще, но уточнить наименования и модели формаций, взяв за основу первой классовой формации Ближний Восток, второй — не очень пока понятно что, третьей — Западную Европу. И, разумеется, дополнить формационный подход цивилизационным и страноведческим (Л. Б. Алаев). Мыслители поотважней (почему-то по преимуществу бывшие сотрудники Академии или Института общественных наук при ЦК КПСС; хотя философы наши и уникальны, я подметил такую закономерность) настаивали: «стремление по-научному понять современные нам исторические процессы, в частности социально-исторические ошибки и заблуждения, крушение, казалось бы, вполне обоснованных надежд и т.д. — все это приводит к убеждению, что формационный подход к пониманию общественно-исторического процесса является ограниченным. Но задача состоит не в том, чтобы отбросить формационный подход, а в том, чтобы осуществить его диалектическое отрицание» (Г. С. Гудожник).
Я не философ, поэтому не вполне понимаю, что значит «не отбросить, а осуществить диалектическое отрицание». Важнее другое. На мой взгляд, «стремление по-научному понять... социально-исторические ошибки и заблуждения, крушение, казалось бы, вполне обоснованных надежд» должно было привести к вводу не об ограниченности формационного подхода, а всего лишь об умственной ограниченности наших социальных философов, чем дальше, тем беззастенчивей фальсифицировавших этот самый подход. Повторю: «реальный социализм» строили совсем не по Марксу, но вот рухнул он в строгом соответствии с «законом соответствия» Маркса (в его не мистифицированном, а истинном понимании). Рухнул, если, отвлекаясь от прочих причин, рассматривать это событие лишь в одном социально-экономическом, плане, именно потому, что, говоря почти энгельсовскими словами, на определенном этапе развитие производительных сил вошло в противоречие с архаичными производственными отношениями, взорвало их и потребовало замены новыми: капиталистическими, единственно
органичными для индустриальной исторической технологии. Поэтому крушение СССР с, «казалось бы, обоснованными надеждами» вкупе требует не «диалектического отрицания» формационной теории, а является самым убедительным доказательством ее справедливости.
На исходе 90-х годов в роли спасителя формационной теории от истории выступил Ю. И. Семенов (см.: Философия и общество. 1970. № 1). Для этого он «диверсифицировал» и до
полнил марксовы формации такими понятиями, как «параформации», «неосновные формации» и т.д., якобы приблизив тем самым теоретическую картину к реальной, а на самом деле — просто придумав тем или иным цивилизациям, обществам «формационные» псевдонимы.
Так читаешь и думаешь: отчего это столь высокообразованным людям не приходит в голову незатейливая, казалось бы, мысль, что в реальности нет не только формаций, но и километров? То есть между пунктами А и Б они есть, а между Москвой и Рязанью нет, а есть только поля и леса, села и города, холмы и низины, болота, озера, реки, из чего, однако, не вытекает, что геометрию надо заменить географией и/или краеведением. Читаешь и думаешь: неужели столь ученые люди неспособны понять, что теория должна обладать способностью объяснять реальность, быть инструментом анализа реальных объектов (цивилизаций, обществ), а не их описанием (детальным или обобщенным, схематическим — все равно). В противном случае — это некий исторический атлас, перевод с исторического на философский, — что угодно, но не теория.
И совсем уже неловко было читать, когда именитый автор «Категорий средневековой культуры» А. Я. Гуревич обвинил формационную теорию в неспособности объяснить что-либо в области его научных занятий. Если А. Я. Гуревич имел в виду советский «истмат», то не спорю, но если формационную теорию в принципе, то у меня есть вопрос. Каким тогда образом, полагаясь не на собственные познания (сказать «дилетантские» — будет преувеличением), а лишь на логику формационной теории, я смог показать, о чем выше уже писал, что А. Я. Гуревич весьма превратно («с точностью до наоборот») понял и объяснил переход от средневековой к нововременной парадигме в культуре. А затем подтвердил свой вывод, автоматически вытекающий из формационной теории, объективными исследованиями геометра Б. В. Раушенбаха и «свидетельскими показаниями» П. Флоренского...
Смелость критиков формационной теории имеет очень далекую от науки причину: страх. Ведь если теория социальных формаций хотя бы потенциально, хотя бы в основе своей верна, то, как мы это подробней обсудим ниже, но вдумчивому читателю уже, видимо, понятно и так, деятельность профессиональных «истматчиков» следует квалифицировать как тягчайшее из должностных преступлений. Теория социальных формаций (и даже марксов ее эмбрион — «закон соответствия») не давала ни малейшего повода для надежд — не только для «вполне обоснованных», но и для самых зыбких. Обществоведы обязаны были предупредить: «реальный социализм» — тупик истории, наше общество движется к катастрофе, ему предстоит мучительный переход не от низшей фазы коммунизма («развитого социализма») к высшей, а от тоталитаризма к нормальному капиталистическому устройству. То, что авангардисты сделали бессознательно, доказали самим провалом коммунистических экспериментов в искусстве, обществоведы обязаны были сделать сознательно. В противном случае они не ученые, а идеологические преступники, заметающие теперь следы; дезавуировать теорию социальных формаций им абсолютно необходимо, чтобы иметь правдоподобное алиби.
Да, мы все виноваты перед страной и миром: и те, кто холуйствовал в сфере философских услуг, и те, кто витийствовал у себя на кухне или строчил, рискуя попасть в психушку с диагнозом «навязчивый бред марксизма» (был такой, говорят), непонятные письма малограмотным паханам ЦК. Да, конечно, альтернатива у нас была либо гамлетовской, либо смешной и жалкой (вот вопрос: пресмыкаться стоя или бунтовать на коленях?). Это не оправдание, хотя и смягчающее вину обстоятельство. Но сегодня добывать себе алиби, умерщвляя в дискуссиях живую концепцию формационных «возрастов человечества», высокомерно третировать или игнорировать ее вообще, подсовывая читателю — как топор под компас — инфантильную заумь, — значит совершать новые преступления перед настоящим и будущим. Вызовы XXI века беспрецедентно сложны, а у современного общества, я уверен, уже критически мало времени, чтобы пробовать и гадать: какой из философских «ключей» открывает дверь в будущее, а какой в никуда.