Страница 37 из 59
ных, идеологических и т.д., хотя, разумеется, общества, имеющие сходные «гены», могут отличаться друг от друга не меньше, чем судьбы у близнецов.
Эта информация может, видимо, матрицироваться, передаваться от одной структуры социума к другой, «заражать» организм общества, вызывать его перерождение. То есть, если внести принцип, код построения «прямой» перспективы в живо
писи в сферу естественного знания, возникнет гелиоцентризм, в сферу правовых отношений — возникнет принцип гражданского равенства перед законом и т.д.; поэтому-то так часто по
незначительным, казалось бы, поводам разгорались страсти и
включались иммунные механизмы общества — инквизиции всех времен.
В силу типологической изоморфности всех структур общественной жизни, зная одну, мы можем судить о любой другой, но объяснить формационную органичность каждого из этапов исторического развития воздействием одной из сфер на другие (например, способа производства на право, науку, культуру) нельзя. Все структуры формации находятся в поливалентной и сложной взаимосвязи, но их однотипность — следствие не «ба-зисно-надстроечной» иерархии, а единства, универсальности механизмов культурогенеза — второприродного аналога биологической «сцепленности признаков».
Например: литературе внутренне необходима печать, являющаяся ее материально-технической базой, тем не менее литература рождается раньше Гутенберговых литер, хотя развитие ее и сковывается отсутствием адекватной коммуникационной техники. Нет техники — находятся органические (политические, идеологические и т.п.) замены. Д. С. Лихачев замечает, что один из характернейших признаков, отличающих литературу от средневековой словесности, — авторская индивидуальность стиля — в русских письменных памятниках едва ли не впервые обнаруживается в текстах Ивана Грозного: страх перед кровавым деспотом подавлял своеволие переписчиков не хуже типографского пресса. В европейской традиции подобной органической заменой коммуникационной техники служил авторитет античных авторов. Прогресс в разных сферах техники, в частности коммуникационной (для нас это более удобный пример), осуществляется крайне неравномерно. Так, аудиовизуальная письменность и печать появляются на тысячи лет позже вербальной письменности и на сотни — печати, рождаясь в едином образе, в виде кино. Тем не менее зрелища проходят, хотя и с некоторым запаздыванием, такие же фазы развития, как и искусство слова. Исследователи не раз замечали, что, скажем, принцип «четвертой стены» в театре, создающей иллюзию, что действие происходит как бы без присутствия зрителей, объективно — это органическая замена и предвосхищение киноэкрана.
Постигнутые принципы формационной органичности и дискретности исторического процесса позволяют нам заполнять пробелы, пустые клеточки в нашей «периодической таблице истории», чисто логически определяя, вычисляя их содержание — тип, особенности неизвестных или вообще только «виртуальных» структур. Например, мы не знаем, не видели ни следующего за печатью типа коммуникации, ни следующего за искусством типа художественной деятельности, но можем их достоверно вычислить, пойдя одним из упоминавшихся нами путей.
Можем — по аналогии с известными элементами будущего: например, отталкиваясь от тезиса о грядущем разделении
труда на необходимую деятельность, передаваемую автомату, и самодеятельность, творчество. Можем — путем анализа связей между коммуникацией и культурой и формальных закономерностей перехода от одного исторического типа коммуникации и культуры к другому. Мы замечали: письменность репродуцирует устную речь, служит ее внешней коммуникационной формой, однако по внутренней, содержательной форме письменная культура, как правило, остается «устной»: анонимной, традиционной. Возможности письменности как средства индивидуального творчества вполне и действительно, а не в зачаточном виде, выявляются лишь в эпоху печати; т.е. печать не только репродуцирует, но и «овнутряет» письменность, культура становится «письменной» по внутренней форме: индивидуально-авторской и обращенной к жизни и опыту частного индивида. По этой же логике грядущая форма культурной коммуникации должна сделать нечто странное: не только репродуцировать, но и «овнутрить» печать, т.е. превратить этот автоматический, рутинный процесс в способ создания текста. Абсурд? Едва ли, ибо, несколько скорректировав Гегеля, можно сказать: логичное — потенциально действительно. Но пойдем пока путем более привычным и хоженым, держась идеи развития как частичного регресса и инверсии, т.е. позитивного превращения обнаруженной при регрессе конструктивной возможности.
Печать — средство коммуникации, предполагающее массовое тиражирование относительно немногочисленных оригиналов. Если оригиналов становится слишком много — массовое тиражирование постигает кризис и оно отчасти регрессирует к малотиражной, близкой к межличностной, устно-письменной форме коммуникации, отчасти становится деструктивным: на
растание информационных потоков за каким-то пределом превращается в «шум».
В такой ситуации, считает, например, футуролог И. В. Бестужев-Лада, предвидящий, что с высвобождением людей автоматикой резко возрастет число авторов, обществу придется вводить строгие цензы, учреждать более эффективные инстанции, определяющие, кто достоин, а кто не достоин доступа к печати, ТВ и т.п. Думается, однако, что общество не станет уповать на новую инквизицию, а поступит прямо противоположным образом: снимет всякие цензы, заменив тиражирование (печать) депонированием — погружением всех создаваемых и созданных за тысячелетия текстов в бездонную память компьютера.
Но при этом неизбежно изменится и способ потребления информации. Разумеется, можно просто затребовать у компьютера нужный текст, как мы это делаем сегодня в библиотеке. Но это — не единственный и не лучший путь. Можно ввести в
машину некую программу подбора и предварительного анализа информации. Наконец, еще эффективней: использование ав
томатического банка данных в процессе решения творческой задачи — индивидуальной или коллективной. В этом случае произойдет смена формационного типа коммуникации: массовая монологическая коммуникация — печать — превратится в диалогическую, всеобще-межличностную, т.е. коммуникацию не через произведение, а через все богатство культуры, опосредованное программой, творческим актом межличностного общения. Так логическая абстракция про «овнутрение» печати обретает конкретный смысл. А заодно мы можем увидеть, как теоретический анализ позволяет нам подтвердить правоту специалистов, предсказывающих, что «историки будут рассматривать появление банков информации на ЭВМ и возможностей, связанных с ними, как шаг, имеющий, быть может, большее значение, чем изобретение печатного станка» (Мартин Дж, Организация баз данных в вычислительных системах. Μ., 1980). Не большее, конечно же, но точно такое же — означающее смену формационного типа коммуникации52.
Специалисты все чаще пишут и об искусстве грядущего как о «компьютерном искусстве», т.е. о создании произведений по введенной в ЭВМ художником-ученым программе. Машина
действительно может отбирать из всей мыслимой информации те или иные тексты, отвечающие заданным критериям ценности, может синтезировать изображения, звучания и т.д. Но идея «компьютерного искусства», развиваемая, например, А. Молем (см.: Искусство и ЭВМ. Μ., 1975), — вульгарно-материа
листическая идея, игнорирующая формационную дискретность истории. Искусство — феномен индустриальной цивилизации, и оно всегда будет таким, каким в принципе мы его знаем сегодня; «компьютерное искусство» — такая же логическая бессмыслица, как «индивидуально-авторский фольклор». Следующий за искусством тип художественной деятельности искусством можно называть лишь условно, как мы называем «искусством древности» мифы или изображения в темноте пещер и гробниц, явно не имевшие эстетической функции, как мы называем «искусством» виды художественной деятельности, ассимилированные искусством в качестве «прикладных» «народных», «традиционных» форм. Вычислить же, каким будет это «искусство грядущего», коррелятивное компьютерной форме коммуникации, можно и не имея ни малейшего представления о компьютерах.