Страница 38 из 59
Мы замечали, что развитие культуры представляет собой процесс дифференциации начал, некогда слитых в первобытном образе жизни, и стадиальных их превращений. Культура отделяется от природы, затем расщепляется на материальную и духовную, от духовной отделяется художественная, затем эмансипируется искусство в собственном смысле — неприкладная, свободная, «станковистская» и индивидуально-авторская искусность. Закономерность этого трансисторического процесса уловил еще Гегель, истолковав как процесс саморазвития и эмансипации Духа, его высвобождения из материального плена. Поэтому, согласно Гегелю, в древности «важнейшим среди искусств» была архитектура (произведение-жилище), затем архитектуру сменяют скульптура, живопись, музыка, наконец, поэзия, ибо в бесплотности слова Дух обретает наиболее адекватное воплощение.
Гегель очень красиво иллюстрирует, но в то же время мистифицирует процесс исторического развития. «Духовной материей», «словом» равно являются и рукопись, и созданные дизайнером модель, макет: в утилитарные веши их превращает тиражирование. Мистифицированный же Гегелем процесс «эмансипации Духа» обусловлен уже известным нам механизмом; переставшие быть творческими, исполнительские функции рутинизируются и передаются сначала некоему второму работнику, затем машине. Не только «поэтическое искусство», искусство слова, но и все искусство как таковое, как исторический тип творчества — коррелят определенной фазы развития материального производства.
Но и с этой поправкой — мысль Гегеля тоже еще недостаточно истинна. Искусство — не последняя фаза «эмансипации Духа». Возможна следующая: эмансипация творчества, отделение творчества от искусства. Искусство существует в форме произведения: любое произведение — результат творческого процесса. Но само творчество — не результат, а процесс. Сегодня искусство и творчество представляются нам синонимами, но мыслимы ситуации, когда создание текста рутинизируется, становится делом техники, а творчество сводится к проекту, идее, замыслу, что доказывает возможность эмансипации творчества, его отделения от искусства. Так, например, в фотографии, где создателем изображений может быть не художник, а любой человек, репродуцировавший некий объект; в художественную ценность этот готовый «печатный» текст превращает отбор, умение увидеть в изображении образ. То есть и сегодня, причем в стороне от всяких компьютеров, мы можем найти некие прообразы эмансипированного творчества, творчества без искусности.
Точно так же в недрах современной культуры, по логике — где-то в ее «низах», должны обнаруживаться и некие завязи, прототипы художественной деятельности, целью которой является не результат творческого процесса — произведение, а лишь его творение, сам процесс, само участие в творчестве. Например — самодеятельность. (Разумеется, речь идет не о культ-просветовском ее суррогате.) Она существует в формах искусства, но собственная, глубинная, обычно даже неосознаваемая ее цель — не произведение, а жизнь в произведении, творчество как возможность организации жизни, как форма межличностного общения. Результат — произведение — служит в этом процессе не самоцелью, а «конструктивным принципом и критерием ценности», как в средневековой художественной культуре канон. Подобное искусство, существующее не для зрителей, а для самих участников — спектакль без зала, — и есть прототип художественной деятельности грядущего; сегодня факультативная, низшая, она переосмыслится, сменит функцию и станет типичной и судьбоносной в обществе, живущем «по ту сторону царства необходимости».
Результат подобной творческой деятельности может погружаться в память компьютера, обогащая культурный фонд человечества, становясь материалом для новых творческих актов; но все дело в том, что целью «компьютерного искусства» явится не произведение, а процесс создания, сам процесс творчества как производства форм межличностного общения; коммуникация через произведение, повторим, сменится коммуникацией через соучастие в творчестве.
Едва ли стоит надолго останавливаться на том, что коммуникация через соучастие в творчестве безусловно коррелятивна последней — личностной — фазе эмансипации человека с ее экзистенциональной проблемой преодоления одиночества. (Прекрасная фраза из старого-престарого фильма: «Счастье — это когда тебя понимают», — кажется мне иногда звучащей не из недавнего прошлого, а из далекого будущего.) Логично предположить и то, что культура, которая возникнет в клеточке «вторая природа», должна будет воспроизвести и некоторые сущностные черты культуры прамифологической стадии53.
Исчезнет ли при этом искусство? Разумеется, нет. Прошлое вообще неуничтожимо. В десятках стихотворений, песен, фильмов о великой войне звучит мотив: «ожиданием своим ты спасла меня». Либо наоборот: смерть героя в бою связывается с изменой любимой женщины. Представление это мифологично; оно восходит к тем временам, когда план деятельности и план отношений в сообществе были тотально связаны и нарушение одного из них неизбежно влекло за собой неудачу, кару в другом. Утратив реальный смысл, эта связь превратилась в иррациональную, в предрассудок. Но мы бережем это темное суеверие, и правильно делаем, потому что иначе человечество превратилось бы в стадо.
Все формы деятельности и мышления, все отношения и структуры прошлого не исчезают, а лишь специализируются в каждой новой, более сложной и высокой системе, претерпевая определенные превращения, меняя функцию, значение, смысл. Наша эпоха — эпоха печати, но мы ведь пользуемся и письменной, и устной коммуникацией, и даже элементами доуст-ной (мимикой, восклицанием, жестом, указанием на предмет). Причем, освобожденные от функции генерального средства коммуникации, эти формы стали гораздо выразительней, экспрессивней. Наша эпоха — эпоха «галилеева» знания, теоретического и экспериментального, но это не отменило необходимости ни в здравом житейском смысле, ни в практическом опыте, ни даже в использовании древних примет. За нас давно работают машины, но не исчезает нужда и в расходовании мускульной силы, не исчезает и человек с мотыгой: ни в виде подсоб-ника-«чернорабочего», как это называлось еще недавно, ни в виде человека, для которого эта «рабская» деятельность — сфера его свободы, самореализации, страсти.
Превращения форм прошлых эпох в каждой новой системе подчиняются определенным закономерностям.
Они многообразны, подчас сложны, но тем не менее отчетливо различимы. Например, вот одна из линий стадиальных трансформаций в культуре: структурные принципы прошлых стадий развития наследуются «нижними этажами» культуры нового типа. Так, восприемницей принципов средневековой «словесности» оказывается современная публицистика, а на самом нижнем, наиболее «натуральном» уровне современной культуры, в культуре, именуемой почему-то «физической», продолжает жить миф. Осознав это, некий остроумный и талантливый английский этнограф попытался реставрировать психологию мифологического сообщества, наблюдая клуб футбольных болельщиков. Получилось54.
Или другая линия превращений. Проанализируйте специализированную область искусства — искусство для детей, и вы без труда различите в нем черты «искусства» нашего общеродового детства — мифологии и фольклора, а в специализированном искусстве для юношества с его условными сверхгероями, идеализмом и пр. — черты религиозно-эпической художественной культуры нашей общечеловеческой юности. Наконец, реализм — коррелят взрослого, зрелого, капиталистического возраста человечества; в истории действует закономерность, которую Геккель сформулировал применительно к внутриутробному развитию эмбриона в ребенка, проходящему «фазу простейших», «фазу рыбы» или что-то подобное: «онтогенез в ряде существенных черт повторяет филогенез»55.