Страница 34 из 59
Но если мы расчленим описанные ряды вертикалями, то оказавшиеся в каждой клеточке — исторической эпохе — элементы, «морфемы» социума обнаружат определенное внутреннее соответствие друг другу, окажутся устроенными весьма сходным, аналогичным образом; мы увидим некие «гомологические ряды» истории. Связь эта столь органична, что, если нам будет дан лишь один из элементов эпохи, мы сможем восстановить всю картину эпохи в целом, как если бы эпоха была живым организмом, в каждой отдельной, весьма узкоспециализированной клетке которого содержится информация обо всем организме.
Так, если нам предъявлен фольклорный текст, мы знаем, что перед нами фрагмент «нижней», «народной» части художественной культуры эпохи, которой свойственна письменность, что в этом обществе существует форма культа, именуемая религией (т.е. отличная от языческих верований, коррелятивных устной коммуникации), что классы этого общества представлены крестьянами (ремесленниками), военно-феодальными правителями и духовенством и т.д. Если же нам предъявлено изображение, создающее оптическую иллюзию действительности, мы имеем основания заключить, что перед нами — сколок цивилизации, для которой характерны объективно-научное, «галилеево» знание, печать, индустриальное производство, «господство системы наемного труда и товарно-денежных отношений», сильно «обмирщенная» — в духе протестантизма — религия и т.д.
К постижению дискретности исторического процесса, к осознанию того, что каждая историческая эпоха представляет собой качественно особую органическую систему — формацию, можно прийти и путем индукции. Мы знаем, ибо это эмпирический факт, что, скажем, литература и станковая живопись появляются в раннебуржуазном обществе более или менее одновременно с печатью (ведь и сам термин «литература» — от «литеры»), что этому обществу присущи массовое товарное производство, наемный труд и т.д. Точно так же мы исторически, без всяких теорий знаем, что предшествовавшая эпоха была иной, феодальной, что феодал, как правило, не пользовался наемным трудом, а взимал со своих подданных некую дань в виде части самостоятельно произведенной ими продукции или трудовой повинности; что духовная культура имела преимущественно религиозный характер, а книга была письменной, она стоила дорого, была доступна немногим и рассчитана на публичное чтение (чтение «про себя» утверждается лишь в эпоху печати, становясь при этом чтением про себя, т.е. про частную жизнь и переживания индивида, а не символического сверхгероя). В пору же рукописной книги большинство были не читателями, а слушателями, содержание книги было надиндивидуальным и наряду с письменной культурой (особенно в сфере материального производства, где «записью», каноном служит любая вещь) существовала устная культура — фольклор. Анализ поможет выявить и определенную однотипность устройства различнейших элементов данного общества. Например, и рукописная книга, и сказка, и крестьянское производство, и бытие поколений каждого сословия здесь устроены аналогичным образом, т.е. представляют версию некоего канона, идеального образца, который мыслится существующим в прошлом и служит здесь, по определению А. Ф. Лосева, «конструктивным принципом и критерием ценности» — и не только при изготовлении вещи, исполнении сказки, но и во всей организации жизни.
Установив качественную определенность, системную целостность этих двух, более всего доступных эмпирическому исследованию эпох, мы будем вправе предположить, что, например, мифология — это культура предшествовавшей эпохи, что ей, видимо, коррелятивна и другая организация производства и общества в целом; а поскольку производительной экономике предшествовала присваивающая экономика, добыча, то на этой стадии должны были существовать и некая домифологическая культура, и доустная форма коммуникации, и какие-то качественно иные отношения в обществе47. Индуктивный путь приведет нас к тем же выводам, что и собственно теоретический, дедуктивный, хотя и окажется более трудным и чреватым опасностями ошибок: за фактами можно не разглядеть явлений, за явлениями — их исторической сущности.
Но нам важно не только установить, констатировать: разные стадии исторического процесса представляют собой качественно особые, предельные, органически целостные системы — формации, но и объяснить: чем обусловлена органичность каждой формации, внутреннее единство всех ее элементов, структур? Традиционный «истмат» находит объяснение в том, что все характеристики общества обусловлены способом производства, все отношения — производственными отношениями, детерминированными, как гласит сформулированный Марксом «закон соответствия», уровнем развития производительных сил. Правда, если считать, что производственные отношения — это отношения по поводу собственности, то весьма непонятно, из какой именно формы собственности: частной, кооперативной или государственной — и как именно вывести, например, переход от Птолемеевой к Галилеевой модели Вселенной? Но даже если трактовать категорию производственных отношений серьезней, то все равно: отношения производства зависят от самого производства, а производство есть овеществление того или иного знания. Слов нет, промышленная революция XVII—XVIII столетий неузнаваемо изменила мир и самого человека, но чтобы изобрести машины, сделать возможным прогресс производительных сил, веком раньше должен был появиться возрожденческий индивид. Круг замыкается: «на колу мочало, начинай сначала».
Начнем. Рассмотрим, как связаны структуры истории, обратившись к генезису современной, индустриальной формации.
Итак, праобраз индустриального производства — мануфактура. Она возникает при кризисе и распаде феодального производства. Дно, низ, предел такого распада — рабство: работники утрачивают самостоятельность. Но этот распад, регресс относителен, ибо происходит в условиях, когда уже сформировался развитый самодеятельный работник. Разложение феодальных конвенций, цеховых корпораций высвобождает его: он становится автором, создателем тех или иных оригиналов, которые остается лишь рабски копировать, подавив субъективность, творческое начало в труде исполнителей. Исполнение превращается в тиражирование, производство — в рутинный, «механический», объективный процесс, внутренне готовый к введению в него аналогов гутенберговых литер и объективного, отчуждаемого и передаваемого орудию знания: «знающих орудий», «орудий-фетишей» новой эпохи — машин.
Праобраз, код, «генотип» индустриального производства создан. Другой вопрос — жизнеспособен ли он, в каких условиях жизнеспособен?
Мануфактурное производство впервые появилось в Италии, что и позволило Марксу считать Италию первым капиталистическим регионом мира. Однако историки доказали, подтвердив тем самым правоту Μ. Вебера, что в послеренессансный период итальянские мануфактуры, как правило, деградировали в традиционные ремесленные цехи; выжили и развились в капиталистические предприятия они только в странах, прошедших протестантскую религиозную реформацию, лишь затем вернувшись на свою историческую прародину48. Но причина здесь — не в самой по себе «протестантской этике», если понимать под ней лишь культ трудолюбия, бережливости, дисциплины, упорства в достижении цели и т.п.
Пафос деятельности Мартина Лютера — в отрицании церковных посредников между Творцом и мирянином — интерпретаторов Откровения, в попытке вернуть религии мифологическую тотальность. Говоря вслед Марксу, авторитету традиции, авторитету церкви Лютер противопоставляет абсолютный авторитет Творца: слепую, не соотнесенную ни с какой очевидностью, фанатичную и рабскую веру; но тем самым утверждается принцип объективности истины, ее независимости от коллективного опыта и возможность ее индивидуального постижения.