Страница 31 из 59
Дело, во-первых, в том, что дискретность исторического процесса, создающая показанную преграду не только для футурологических экстраполяций, но и для понимания прошлого, — это не абсолютная, а относительная прерывистость — прерывистость непрерывного: человек и общество, от эпохи к эпохе радикально меняясь, остаются все же самими собой, даже если прозреть эту непрерывность не менее сложно, чем опознать старика по фотографии юноши. Во-вторых, закономерности перехода от фазы к фазе универсальны. И наконец, в-третьих, зная эти закономерности, мы можем найти прообразы будущего (как и рудименты прошлого) в настоящем. Иными словами, в современных терминах и понятиях, в системе представлений науки мы можем, во всяком случае, описать «негатив» грядущего, описать его не как «другое», а как «другое наше», его предельное и парадоксальное состояние.
Марксова «автоматическая система» — такой же предел индустриального производства и вместе с тем «негатив» постиндустриальной исторической технологии, как раб, пашущий на других рабах, или «живая машина», «наемный раб» — мануфактурный рабочий — предел и вместе с тем «негатив» бывших способов производства. Логика позволяет сказать: постиндустриальное производство — это производство, в котором реализуется постнаучное знание и используется постмеханический преобразователь энергии40. Мы можем сказать, поскольку велит и позволяет логика, что субъектом постнаучного знания должен быть не человек, а искусственный интеллект, подобный самой природе, которая без ученых «знает», как прорасти зерну; поэтому тип человеческой интеллектуальной деятельности должен смениться. И т.д. Логическая схема способна породить те или иные ассоциации, как ритм рождает стихи, хотя достоверно на языке науки мы можем, повторюсь, говорить лишь о прототипической фазе грядущего общества и его прообразах в настоящем.
Постиндустриальное общество — это общество, которое мы вправе мыслить как «неофеодальное» (что следует из принципа развития как инверсии, «конструктивного регресса» и логически подтверждается необходимым экологизмом постиндустриального производства) и в то же время как общество, оказавшееся в ситуации новой первобытности, второго младенчества, как общество неопрамифологической культуры: жизни-мисте
рии, являющейся производством не материальных ценностей, а самого человека, самой социальности. Такое тотально творческое, но не трудовое общество — последнее из логически мыслимых состояний, возникающих в процессе репродуцирования, удвоения человеком природы — искусственного восстановления утраченного единства с ней, последняя ступень возвращения-ухода, освоения-отчуждения, рабства-освобождения, финальная фаза разрешения исходной оппозиции «природа — культура» во «второй природе» и переход ее в оппозицию «вторая природа — творчество».
Эта ситуация возникает в результате последовательной, происходящей из эпохи в эпоху (под воздействием как внешних факторов, так и имманентного человеку стремления освободиться от тяготеющего над ним «проклятия») рутиниз-ции нетворческих функций, их опредмечивания, передачи рабу, животному, машине, наконец, автомату41. В финале человеку остается деятельность («физическая» или «умственная» — все равно, как справедливо подчеркивает советский философ А. Арсеньев, размышлениям которого я многим обязан), принципиально не подлежащая отчуждению: потребительная деятельность, самодеятельность42.
В контексте науки — это «конец истории»: логическое завершение процесса, начавшегося с «изгнания» пращура из природной тотальности. Поэтому невозможно построить пусть даже «негативную», но логически оправданную модель дальнейшего развития общества, ибо она должна быть развитием уже каких-то иных оснований, не содержащихся в нашем исходном тезисе: «человека создало отчуждение».
Поразительно, но и это прозрел, смог постичь своей гениальной интуицией Маркс, увидевший в становлении коммунизма как бы конец нашей исторической ойкумены, фазу ме-тасистемного перехода от «предыстории» к «подлинной истории» человечества. В оптимистическое пророчество Маркса очень хочется верить особенно потому, что с локально-исторической точки зрения, т.е. в существующей системе отсчета, все выглядит далеко не столь однозначно-оптимистично: допроизводительную стадию можно уподобить младенчеству человечества (люди — иждивенцы природы), рабскую — детству, феодальную — отрочеству, юности, индустриальную — зрелости, постиндустриальную — старости (люди — пенсионеры «второй природы»). Понятно, что это всего лишь образ, хотя ниже у нас будет случай заметить, что некоторые закономерности развития и трансформаций культуры подтверждают правило, выведенное биологами: онтогенез в общих чертах повторяет филогенез. Однако же еще раз подчеркнем: речь идет не о физическом конце человечества и закате истории, а об исчерпании возможностей логического развития отправных посылок теории.
Неверно думать, что коммунизм — это состояние общества, пребывающего в изобилии и блаженстве. Изобилия «вторая природа», имеющая, видимо, свой экологический предел продуктивности, может давать не больше, чем во времена присваивающей экономики, «первобытного коммунизма», людям давала первая. При этом даже если при рабском способе производства или допроизводительной добыче степень сытости зависела от усилий, обращенных на природу, вовне, то здесь, весьма вероятно, регулирующие усилия смогут быть направлены лишь вовнутрь: обществу придется регулировать свою численность, потребности и т.д. Представления о коммунистическом изобилии порождены механическим проецированием тенденций индустриального производства эпохи его бурного роста в грядущее. Но экстраполяция, мы замечали, — опасная процедура, слишком легко впасть в ошибку человека, размышляющего так: «Вчера я нагрел воду до тридцати градусов, сегодня уже до шестидесяти, следовательно, дней через восемь нагрею и до трехсот...»
Весьма проницателен был Маркс и тогда, когда интерпретировал коммунистический труд как первую человеческую потребность. Первая человеческая потребность, т.е. потребность, отличающая людей от животных, — коммуникационная потребность в образе, в обретении «сущности». Этим и будет любая деятельность грядущего — «физическая» или «умственная» — все равно: конституированием человеком своей человеческой сущности, изобретением цели и смысла жизни, «производством форм человеческого общения». Во всяком случае, именно так, как сугубо гуманитарная деятельность, прообразом которой может служить труд пенсионера, имеющий целью не получение материального результата (Бог с ним, это лишь средство, лишь критерий — не более), а нечто иное: придать жизни смысл, преодолеть одиночество, отодвинуть небытие, — видится подобная деятельность «из сегодня».
Есть кажущееся противоречие в высказываниях Маркса о коммунизме как состоянии общества, «уничтожившего» труд, и состоянии общества, превратившего труд в первую жизненную потребность. Однако на самом деле противоречия нет, есть лишь нестрогое употребление понятия «труд», которое в первом случае означает необходимую деятельность, а во втором — ту деятельность, которая возникает там, где «прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью», деятельность, целью которой является «развитие самого человека
как творческого универсального существа». Конечно, «универсальность» — абсурд, если понимать под ней овладение всеми профессиями или способность утром быть архитектором, днем охотником, ищущим, где бы что добыть в магазинах, вечером дворником, а по выходным огородником. Развитие ведет не к универсальности, а ко все возрастающей специализации — обусловлено ею. Поэтому, хотя наш современник, в среднем, знает и умеет не больше, чем знал и умел человек тысячи лет назад, общество в целом — в миллионы раз больше. Новые средства коммуникации, сохранения знаний, видимо, лишь еще на порядок продвинут, усугубят этот процесс. Но одновременно рутинизируются и будут отданы автомату функции, являющиеся специфически человеческими, интеллектуальными, творческими сегодня, но не вообще. В такой ситуации число «специальностей» может приблизиться к числу индивидов, сделав каждого «уникальным специалистом»: «специализация» пред