Страница 26 из 59
Неудача, постигшая Маркса с трудовой концепцией стоимости, имеет логические и исторические причины. Логические заключаются в свойственном марксову веку определении понятия «труд» — эмпирически-образном, а не строго научном. Слово «труд» имеет два смысла.
— Труд — это простая «физиологическая» затрата энергии, измеряемая длительностью усилий, проработанным временем. Этим обиходным значением слова и пользуется Маркс, хотя теоретически подобная трактовка ошибочна.
— Труд — это производство: опредмечивание той или иной идеи с помощью той или иной энергии и орудий. Поэтому «опредмечивание труда», коим считает Маркс производство стоимостей, — это «опредмечивание опредмечивания», т.е. тавтология, а «абстрактный труд» есть не «труд вообще», а лишь «абстрактное», энергетическое начало труда-производства, энергетический источник, которым может быть сам работник, а может животное или механический двигатель.
Однако изначально, т.е. на древней стадии развития производства, оба значения слова «труд» практически почти совпадают. «Труд» в его первом смысле может использоваться и в значении «производство». Но не «производство вообще», а исторически определенное — рабское — производство, в котором человек — единственный источник энергии, а производительность — величина практически постоянная, жестко связанная с затратами рабочего времени. Если кувшин в таких обстоятельствах обменивается на меру пшеницы (Т — Т), то в принципе мы можем считать, что в каждом из Т заключено одинаковое количество рабочего времени, «простого труда».
Но из сказанного же логически вытекает и то, что классической формулой: «стоимость есть издержанный, воплощенный в продукте труд» — можно пользоваться и в других обстоятельствах, однако — при двух условиях:
а. Если не забывать уточнять, какой именно «труд» мы имеем в виду: такой ли, в котором единственным субъектом информации и энергии был сам работник, или такой, в котором он вообще заменен автоматом.
б. Если помнить: не стоимость, а себестоимость (себестоимость и есть издержанный в продукте общественный труд-производство, как и подсчитывают это в своих конторах все экономисты в мире).
Если забыть внести эти уточнения, то получится, что прибыль, приносимая, допустим, электростанцией, выкачивается из труда нескольких человек, дующихся полдня в домино (чтобы приносить подобную прибыль, Труд действительно должен быть Богом, Владыкой мира, коим и стал из-за смещения начала детерминации), а импортный ширпотреб стоит втрое дороже отечественного, потому как в нем заключено втрое больше рабочего времени.
Но повторим: «простой труд», который и впрямь мог быть измерен рабочим временем, — это исторически определенное — рабское — производство. Теоретически создаваемая им стоимость не может существенно отличаться от себестоимости — издержек рабочей силы. Поэтому обмен здесь должен был совершаться по правилам, близким к «закону стоимости», но прибавочного продукта в обычных условиях такой труд создавать не мог, прибыли при «простом» производстве взяться неоткуда.
Тем не менее в двух случаях и подобное производство тоже могло быть прибыльным, т.е. создавать больше продуктов, чем необходимо для воспроизводства рабочей силы: в особо благоприятных природных условиях и в том случае, если рабов добывали, завоевывали, перекладывая издержки воспроизводства на другие народы. А это многое объясняет в исторических основаниях марксовой концепции прибавочной стоимости.
Маркс очень верно называл пролетариев «наемными рабами». Не только в мануфактурном, но и в более позднем, современном Марксу капиталистическом производстве найм был не «свободной сделкой владельца денег с владельцем рабочей силы», а лишь превращенной формой внеэкономического насилия. Плата за труд зачастую не покрывала издержек простого воспроизводства рабочей силы — ее воспроизводила и поставляла деревня, а позже «мировая деревня». Увеличение прибыли было практически невозможно без увеличения численности работников, особенно «простых», неквалифицированных, удлинения рабочего дня и т.д., что тесно привязывало стоимость к трудовым затратам и создавало соответствующую иллюзию, воплотившуюся в трудовой концепции стоимости и прибыли. Наблюдай Маркс зрелое индустриальное производство, он безусловно признал бы ошибочность (или хотя бы «историческую ограниченность») «трудовой теории ценности». И это не домысел, а утверждение, в обоснованности которого читатель вскоре сможет убедиться воочию...
Представление о том, что экономический процесс совершается согласно «закону стоимости», действующему за спиной товаропроизводителей как слепая иррациональная сила, вдохновило социалистов, решивших покончить с эксплуатацией, с отчуждением прибавочного труда рабочих, повернуться к этой силе лицом и ею сознательно овладеть. Повернулись и овладели: хотя и не заменили деньги «трудовыми квитанциями» об отработанных часах или днях совсем, но стали сравнивать и обменивать вещи по учитываемым и контролируемым государством затратам — по себестоимости. Но при таком обмене прибыли взяться неоткуда — неоткуда, если покупать рабочую силу, как сказано у Маркса, по стоимости, т.е. на свободном рынке. Пришлось, реализуя в своеобразной, но единственно возможной исторической форме великий энгельсовский завет, «освободить рабочую силу от ее положения товара», т.е. заключить в лагеря, прикрепить к заводам или колхозам. Однако и это не решает проблемы: прибыль при показанном «научном овладении» заспинной стихией может определяться уже не как разница между стоимостью (она теперь неизвестна — нет свободного рынка) и себестоимостью, а только как рационально, планово установленная надбавка, накидка на себестоимость, некоторый процент от нее. Но в такой ситуации, чтобы получить больше прибыли, производителю важно не сокращать издержки, а посильно их увеличивать. Сокращает наука — долой науку. Увеличивает расход сырья — расходуй! Итог: самые тяжелые и глупые станки и машины в мире, зато первое место по рытью котлованов — перемещению грунта34.
Не менее страшны и социально-нравственные последствия «научного овладения иррациональной стихией» — и не только искалеченность несвободным трудом, насилованием разума и природы.
Естественные, в том числе «естественноисторические» законы — в отличие от юридических, являющихся своего рода инженерным использованием последних, — не могут не действовать и не зависят от нашей воли. Закон Архимеда равно действует и тогда, когда мы плывем, и тогда, когда тонем. Это типичная мания величия — думать, будто можно директивно устанавливать цены, заменить рыночные регуляторы производства планом, законы — законодателями и т.д. Как ни тщись, а рыночные, капиталистические законы индустриального производства не перестанут действовать ни на миг, но теперь-то не на глазах, не открыто, а именно «за спиной»: в форме «теневой экономики», спекуляции и прочих уродств — как разрушительная стихия, корежащая нравственные устои общества. Можно установить потолок цены, но, как жидкость в сообщающихся сосудах, она все равно установится на реальном уровне платежеспособного спроса, только прибыль будет получать не производитель, делясь ею со слабыми, а перераспредели-тель, делясь ею с сильными и оплачивая услуги стукачей, палачей и ученых осознавателей необходимости этой дьяволиады.
Наконец, из ложного представления о природе стоимости и родилась восхитительная идея, что, мол, основным экономическим законом капитализма является получение максимальной прибыли, а «социализма» — наоборот — максимальное удовлетворение потребностей общества. Но дело все в том, что стоимость — экономическое выражение потребительной стоимости, поэтому получить прибавочную стоимость, прибыль, не стремясь максимально удовлетворить потребности общества, в условиях рыночной экономики невозможно.