Страница 27 из 59
Прибыль создается не отчуждением прибавочного труда, а прежде всего повышением наукоемкости производства, увеличивающей потребительную ценность продукции и снижающей себестоимость. Поэтому основным критерием деятельности любого индустриального производства и может быть только прибыль. Стоимость суть информация о потребности общества в данной вещи; прибыль суть информация о том, насколько эффективно эта потребность удовлетворяется. Формула деятельности любого частного производителя (не «частнокапиталистического», а просто «отдельного», любого отдельно взятого предприятия, в том числе и государственного) та же самая, школярская: Д — Т — Д. За «частнокапиталистическую» эта формула принимается лишь потому, что извлечена из контекста общественного производства в целом, исторически развивавшегося от прямого товарообмена (Т — Т) к более сложному, использующему меновую стоимость (Т — Д — Т), а затем, когда феодальный торговец превратил свои деньги в промышленный капитал, обретшее современную форму: Т — (Д — Т — Д) — Т. Но если непосредственной целью деятельности не народного хозяйства в целом, а отдельного предприятия оказывается не получение максимальной прибыли, а «максимальное удовлетворение потребностей общества», то отключается информационный, регуляторный механизм производства; оно неизбежно создает вал неликвидов на одном хозяйственном полюсе и высасывающий жизнь товарный вакуум на другом, и даже весьма неразвитые потребности, увы, не удовлетворяются.
Понимали ли это наши «политэкономические» марксисты? Жизнь заставила — начали понимать. Но — продвигаясь к истине так, как если бы астрофизики пытались развивать современные представления о Вселенной, опираясь на незыблемое учение о плоской Земле, покоящейся на трех китах. Это не шарж. Читаем одну из множества типично «перестроечных», «революционных» статей, вдохновленных весьма благим намерением: реабилитировать экономические регуляторы производства,
принципы свободных рыночных отношений — хотя бы и под парткличкой «учета закона стоимости».
«Закон стоимости — это закон товарного производства, выражающий объективную необходимость ориентации производства и обмена на пропорции, отражающие общественно необходимые затраты труда. Стоимость — форма выражения этих затрат на основе сведения конкретных видов труда к абстрактному, сложного труда — к простому...» (Коммунист. 1986. № 15.
С. 56).
Попробуйте-ка сведите: вся прибыль на содержание армии схоластов уйдет
Единственным объяснением столь странного состояния сознания мне представляется даже не боязнь наших «марксистов-ленинцев» признаться в ложности своих диссертаций, званий и степеней, а то, что в условиях противоестественного отбора в сфере социальной науки выживали лишь люди с особым, средневековым, сублимировано-религиозным, донаучным складом ума. Другие, в том числе и исследователи творчества Маркса, не выживали, шли в брак-барак, а чаще просто шарахались от этой «науки», как черт от ладана. Оставшимся в ней, если это не прожженные циники, а субъективно честные люди, можно лишь посочувствовать. Боже, до чего же это было страшно признать, что Маркс ошибся, что стоимость — экономическое выражение потребительной ценности данной вещи, а не затрат труда, что современный капиталист не присваивает прибавочный труд рабочих, больше того, что найм — это своего рода соглашение об участии в производстве и дележе прибавочной стоимости, что господство найма вообще возможно только в том случае, если продавать свою рабочую силу выгодней, чем продавать свой труд, т.е. выступать в качестве самодеятельного производителя, ибо в противном случае отношения найма воцарились бы уже в Древнем Риме. В самом деле: зачем принуждать работников силой, если можно их просто нанять, а если уж содержать армию, то только на случай, если уволенные рабы откажутся покинуть плантацию, будут протестовать против сокращения производства, добиваясь создания новых рабочих мест, хотя хозяин и согласился платить им пособие по освобождению — не ахти какое, но все же достаточное, чтобы иметь хлеб и зрелище. Но экономическое принуждение к труду — это принуждение выгодой, а оно стало возможным, сменив политическое принуждение, позволив реализоваться самому гражданскому обществу и его демократическим институтам, только с появлением нового источника прибыли, созданного индустриальным, машинным, научным способом производства.
Джинн науки, выпущенный из реторты ученого, кажется философам XIX века чудовищем, завершающим процесс отчуждения и порабощения труда капиталом:
«Машина, обладающая вместо рабочего умением и силой, сама является тем виртуозом, который имеет собственную душу в виде действующих в машине механических законов... Деятельность рабочего, сводящаяся к простой абстракции деятельности, всесторонне определяется и регулируется движением машин, а не наоборот... Наука... не существует в сознании рабочего, а посредством машин воздействует на него как чуждая ему сила... Труд перестал охватывать процесс производства в качестве господствующего над ним единства... То, что было деятельностью рабочего, становится деятельностью машин. Таким образом, рабочему грубо-чувственно противостоит присвоение труда капиталом, противостоит капитал, поглощающий живой труд...»
Это — еще традиционно марксистское представление о машине как средстве присвоения прибавочного рабочего времени, присвоения чужого труда и превращения его в прибыль капиталиста. Но на рисунке капиталистического чудовища уже отчетливо различимы контуры настоящего, реального чуда:
«Кража чужого рабочего времени, на которой зиждется современное богатство, представляется жалкой основой в сравнении с этой вновь развившейся основой, созданной самой крупной промышленностью... Прибавочный труд рабочих масс перестает быть условием для развития всеобщего богатства...»
Написал эти строки, опровергающие привычные марксистские представления об эксплуатации как источнике капиталистической прибыли, не злостный антимарксист, пытающийся своротить «краеугольный камень научного социализма» — учение о прибавочной стоимости, а сам Карл Маркс35.
Маркс мужествен, но все-таки двойствен. Он признает свою концепцию стоимости исторически ограниченной, но тем самым и исторически (т.е. до определенного времени) справедливой. Так же думают сегодня и те исследователи, которые защищают «информационную» теорию стоимости, но в то же время искренне полагают, что прежде была верна «трудовая», не замечая, что весь «историзм» их зиждется на нестрогом употреблении понятия «труд». Например, читаем в работе Д. Белла «Социальные рамки информационного общества» (Новая технократическая волна на Западе. Сб. Μ., 1986. С. 332):
«Когда знание в своей систематической форме вовлекается в практическую переработку ресурсов (в виде изобретения или организационного усовершенствования), можно сказать, что именно знание, а не труд выступает источником стоимости... Но, несмотря на это, доминирует все же такой аналитический подход к экономике, который акцентирует те или иные комбинации капитала и труда в духе трудовой теории стоимости, почти полностью игнорируя при этом роль знания или организационных новшеств и управления. Однако с сокращением рабочего времени и с уменьшением роли производственного рабочего становится ясно, что знания и способы их практического применения замещают труд в качестве источника прибавочной стоимости».
Читать подобное, конечно же, утешительно: не одни мы путаем эмпиризм с принципом историзма, небезгрешны и западные коллеги. Но если знание о предмете по мере его развития оказывается неверным, то это означает, что либо предмет перешел в качественно новое состояние, либо в теории изначально таилась невидимая из-за неразвитости предмета ошибка. Слов нет, современное «постиндустриальное» производство разительно отличается от того, которое исследовал Маркс. Но типологически новым, в полном смысле послеиндустриальным, оно не стало — как, скажем, «постимпрессионизм», «постэкспрессионизм» или вообще «беспредметничество» не вывели живопись за пределы типа эстетической деятельности, именующегося «искусством» и его реалистической парадигмы. Тип «исторической технологии» остается все тем же самым. Развитие промышленности лишь выявило, сделало очевидной истинную природу прибавочной стоимости, органически, изначально свойственную капиталистическому способу производства, но скрадывавшуюся негативной формой капитализма: мануфактурным псевдорегрессом к рабству. Однако и ранний капиталист, как мы обсудили выше, присваивал разницу в стоимости труда квалифицированных и неквалифицированных работников, разницу в стоимости марксова «сложного» и «простого» труда, т.е. стоимость знания, а не прибавочное рабочее время.