Страница 23 из 59
Так совершается новая великая революция, основной смысл которой сводится к следующим моментам:
A. Возникшее производство оказывается как бы «перевер
тышем» прежнего. Если прежде любая вещь была индивидуальной творческой версией рабского архетипа, канона, то теперь она стала рабской копией индивидуально-авторского, творческого оригинала. В сфере материального производства появился новый работник, создающий не утилитарные вещи, а образы, модели вещей — технологическую информацию, являющуюся прикладным использованием свободного (индивидуально-авторского и объективного, отчуждаемого от субъекта) знания: наука стала прямой производительной силой. Непосредственную роль в производстве получил и носитель политической функции — функции управления, власти: роль капиталиста, менеджера, организатора, контролера. Иными словами, внутри сферы овеществления появилось свое политическое и свое духовное производство. Материальное производство стало в новом смысле общественным: не потому, что на фабриках, как нам объясняли «истмат-чики», люди трудятся сообща (пирамиды тоже не в одиночку строили), а потому, что оно воспроизвело трехчастную классовую структуру общественного производства в целом. Классовое положение индивида стало определяться не только тем, занят ли он в одной из двух «высших» сфер или в «низшей», материально-производственной сфере, но равно и тем, какова его функция в сфере материального производства, что он здесь делает: управляет, создает образы, модели вещей, технологические программы или овеществляет их.
Б. Таким образом, классовое разделение общества из предметного превратилось в предметно-функциональное. Ареной взаимодействия классов стало само материальное производство; членами одних и тех же классов оказались люди, занятые в разных общественных производствах и принадлежавшие прежде к разным классам-сословиям (например: военачальник, декан
факультета и директор завода; писатель и агроном). Точнее, как и утверждает это Маркс, лишь теперь общество из сословного превращается в собственно классовое. Логически мыслимые возможности социального разделения труда, содержащиеся в самой дефиниции труда-производства, т.е. возможности разделения относительно конкретного и абстрактного начал труда, относительно трех предметов труда — трех общественных производств и трех функций в производстве теперь реализованы и исчерпаны.
В результате показанных превращений картина общества становится очень сложной, диффузной, характеризующейся размытостью границ между классами, что и делает категорию «класс» скорее теоретически, нежели эмпирически значимой, заставляя социологов чаще прибегать к демографическим, экономическим и т.п. критериям стратификации общества30. Конкретный индивид может принадлежать и к одному, и к двум (ученый-администратор), а ситуационно — и к трем классам одновременно.
Классы современного общества имеют выраженные ядра (обычно — двойные ядра) и многочисленные периферийные слои, инфраструктурные группы, весьма неявно тяготеющие к тому или другому ядру, сливающиеся друг с другом. Такое двойное ядро рабочего класса — промышленные и сельскохозяйственные рабочие, их инфраструктурные, периферийные группы — рабочие сферы обслуживания: от шофера до продавца. Двойное ядро класса управляющих — политические и хозяйственные руководители; их периферийные группы, инфраструктурные слои управления, экономической и политической власти тоже многочисленны и разнообразны — вплоть до рядовых служащих хозяйственного аппарата, полиции, армии и т.д. Двойное ядро класса интеллигенции: научно-техническая и гуманитарная творческая интеллигенция; ее инфраструктурные группы — «интеллигенты-техники», педагоги, работники информационных, научно-вспомогательных и т.п. служб, также утрачивающие по мере удаления от ядра определенность классовой принадлежности и сливающиеся с периферийными слоями администрации и рабочего класса.
B. С переходом от кустарного к индустриальному производству в обществе обнаруживается новый источник прибыли, дающий сложиться демократическому гражданскому обществу, позволяющий отчасти дополнить, отчасти заменить идеологические и политические отношения между субъектами производства экономическими, идеологическую и политическую зависимость — рыночной сделкой, наймом.
Найм — форма экономического принуждения работников к участию в производстве. Но экономическое принуждение — это принуждение экономической выгодой, которую работник получит, если будет продавать не свой труд, воплощенный в неком товаре, а свою рабочую силу, т.е. согласится участвовать в общественном производстве. Логически это возможно только в том случае, если предположить, что найм представляет собою сделку, при которой работник продает свою рабочую силу по стоимости более высокой, чем стоимость, создаваемая его трудом, — получает часть прибавочной стоимости, — и что наниматель, следовательно, не выкачивает прибыль из труда нанятого работника, напротив, делится с ним, черпая прибыль из какого-то другого источника — вовсе не из того, тайну которого якобы разгадал в «Капитале» Маркс, превратив тем самым социализм, по мнению Ленина, из утопического в научный.
Вполне возможно, что Ленин искренне в это верил и не просто искал какое-нибудь «научное» оправдание своей жажде кровавой мести за казненного брата: революции и «диктатуре пролетариата», «экспроприации экспроприаторов» и т.д. Ведь не один Владимир Ильич в это верил. Вот свидетельство одного из апостолов русской историософии:
«Сложилось прочное мнение, будто так называемая трудовая теория ценности и связанная с нею теория прибавочной ценности и капитала обосновывают собой требования социализма; доказательство их справедливости считается поэтому в высшей степени важным для утверждения этих идеалов... Благодаря своему публицистическому значению вопрос о теории ценности, самой схоластической из всех экономических теорий, получил столь важное место в экономической литературе и мог возбуждать страсти подобно любому из “проклятых” вопросов... Споря о трудовой теории ценности, о прибавочной ценности и ее норме, о норме прибыли и т.д., спорили ведь вовсе не об этих схоластических субтильностях, а о жгучих вопросах нравственного сознания, о социальном идеале, спорили, в конце концов, — странно сказать — об изначальных задачах человеческой жизни. Тот, кто понимает действительную этическую подоплеку этого интереса к проблемам теоретической экономии, найдет вполне естественным, что еще недавно в общей журналистике им отводилось изрядное место и обсуждение их вызывало наибольшее внимание не среди профессиональных экономистов, а именно среди алчущих и жаждущих правды интеллигентов» (Булгаков С. От марксизма к идеализму. С.-Пб., 1903. С. 336).
Минуло столетие. «Реальный социализм» оказался обществом, где прибыль получали тем же самым способом, что и прежде, но получали — в силу «научных социалистических принципов» — с варварскими издержками, меньше, а распределяли хуже, несправедливей. Споры о «прибавочной ценности» не возбуждают былых страстей: не у кого их, видимо, возбуждать, слишком сильно поубыло «алчущих и жаждущих правды интеллигентов», а для профессиональных экономистов «трудовая теория прибыли», я полагаю, давно уже — нечто, вроде «эфира» и «теплорода» в физике. Тем не менее я не считаю возможным обойти эту тему, важную не только для понимания природы капитализма, но еще более для того, чтобы показать, чем чревата для общества «философская» абберация зрения, идеологизация социальной науки и сервильность философских схоластов.