Страница 22 из 59
Крепостное право отличается от рабства отнюдь не тем, что раба, как поучали публику наши «исторические материалисты», можно было убить, а крестьянина — только выпороть и продать, что у раба отнимали все, а у крестьянина только часть и что поэтому крестьянин был заинтересован в результатах труда, а раб не был. Подобные утверждения в историческом плане невежественны, а в теоретическом — по меньшей мере наивны. Угроза лишиться жизни — куда более сильный стимул, нежели искушение прикупить еще одну лошаденку. К тому же рабы античности (а именно они олицетворяли рабов у Маркса) нередко имели своих рабов и ссужали деньги промотавшимся господам, а убийство раба в античных цивилизованных государствах каралось гораздо строже, чем убийство крестьянина в большинстве деспотий Востока. Нельзя философствовать об истории, оставаясь на уровне рассуждений, кого можно убить, а кого только выпороть, и понимая переход от рабства к феодализму наподобие перехода к продналогу от продразверстки.
Рабство — симбиоз «программиста» и «живого орудия». Крепость — политический договор, отражающий автономность крестьянского производства. Рабство предполагает участие, крепость же — неучастие «верхних» классов в сфере материального производства. Лишь изредка феодальный правитель выступает в
роли непосредственного организатора производства: сгоняет
крестьян на строительство ирригационных сооружений, дорог, внедряет новые культуры и т.п. Но характерно, что такое вмешательство, как правило, вызывает протест или порождает апатию, так как превращает самодеятельного работника в программируемого извне — в раба, разрушает исторический тип работника, даже если и не нарушает его политический статус-кво29. Поэтому обычно правитель вынужден уважать самостоятельность крестьянина, его право быть и управляющим, и идеологом в сфере своего производства.
Рабское общество тоталитарно, феодальное нет: просто-напросто потому, что идеология отделилась от технологии, идеологические отношения от политических, «духовная» власть от «светской». То есть при разложении мифологической культуры общество из тоталитарного становится авторитарным — с «духовным» и «светским» политическими центрами авторитарной власти. Сословность, субъективность, традиционность феодального общества, его ориентированность на «идеальный образец», мыслящийся в прошлом, — патриархальность и прочие сопряженные свойства социального генотипа делают социальные роли наследуемыми, а отношения между сословиями подобными отношениям между поколениями в семье, где идеолог — старец, реальный распорядитель — отец, а «низшее сословие» — дети, точнее отроки, которые, как это и присуще отрокам, упрямо отстаивают свою — в определенных границах — самостоятельность. Феодальный правитель гарантирует крестьянину крепость, т.е. защиту, покровительство, суд, сохранение порядка и права, но не вмешивается в его внутренние дела.
Если же этот принцип почему-либо нарушается, если подавляется самодеятельность крестьянина (из-за того ли, что крестьянин отчуждается от средств производства, или из-за того, что в производство вводится некий второй работник, превращающий крестьянина в исполнителя), это оказывается катастрофической деградацией. Утрачивая самостоятельность, крестьянин, повторим, регрессирует по существу в раба... если только не открыта возможность конструктивного использования этих продуктов распада феодализма.
Такая возможность была обнаружена, когда люмпенизированный крестьянин был превращен в «частичного», «отчужденного» работника фабрики — промышленного рабочего.
Третий способ производства: индустриальный, или капиталистический.
Это — два названия одного и того же явления, увиденного с двух точек зрения: исторической технологии и органически присущей ей экономической формы.
Символ данного способа производства — не товар, который тщательно анализировал Маркс, а машина. Машина — объектированное, отчужденное знание, матрица знания. Поэтому индустриальное производство подпадает под власть законов, действительных для всех информационных процессов. В частности, оно подвержено «моральному» старению и «моральной» смерти: завод может быть физическим целым, но иметь не большую ценность, чем матрицы вчерашних газет. С устареванием информации, которая заключена в машине, ее, машины, ценность превращается из капиталистической в феодальную, относящуюся к первой, как бумажная макулатура к книге. Средства феодального производства не подвержены «моральному» старению. Конечно, владелец земли тоже может, подобно промышленнику, ни пяди физически не теряя, оказаться банкротом — но лишь тогда, когда сельское хозяйство вовлекается в систему капиталистических отношений.
Но заметим, что аналогом информационной матрицы является и денежный капитал: такая странная ценность, которая может исчезнуть из невскрытого сейфа, но может и увеличиться в нем.
Сущностная особенность капиталистического производства не в том, что оно ведется ради прибыли, а в том, что оно — машинное производство, т.е. производство научное и массовое, рассчитанное на массового анонимного потребителя. Денежное обращение, прибыль, рентабельность и т.д. — естественная контрольно-регуляторная система индустриального производства, подобная второй сигнальной системе нашего организма. В определенных случаях индустриальное производство может быть и некапиталистическим, а работник (и не только рабочий, но и ученый-специалист, и управляющий) — невольником, крепостным. Однако подобная аномалия противоречит самой природе данного способа производства, неизбежно ведет к уродливому, патологическому развитию, а затем стагнации и саморазрушению, катастрофе. Единственно органичной, адекватной природе индустриального производства, формой его функционирования, его регулирования, является система рыночной экономики — капитализм, равно как единственно органичной, адекватной природе индустрии и рынка, формой политического устройства общества является система его саморегулирования: демократия.
Итак, индустриальное производство — это производство, информационным источником которого является объективнонаучное знание, а энергетическим — механический двигатель.
Негативный прообраз индустриального производства создается задолго до появления присущих этому способу производства орудий, двигателей, технологических знаний. Он возникает при кризисе феодального производства, когда владелец свободных (ненужных в торговле и ростовщичестве) денег нанимает десяток свободных (от средств существования и средств производства — ненужных, выброшенных за пределы феодального производства в число городских подонков) люмпенизированных крестьян и одного исключительно талантливого, но тоже свободного от средств существования и цеховых конвенций ремесленника и заставляет десять нанятых люмпенов рабски, «механически» копировать образцы, создаваемые умелым работником.
Для того чтобы предприятие оказалось успешным, владельцу денег необходимо:
— чтобы образцы, создаваемые умелым работником, были нетрадиционными, ибо оригинальность модели должна компенсировать стереотипность копий — во-первых, исключать творческую самодеятельность исполнителей — во-вторых;
— чтобы изготовление достаточно сложного и оригинального целого разлагалось на ряд стандартных и простых операций, быстро доводимых до слепого автоматизма, не требующих долгого обучения исполнителей, особых способностей и т.д. И чем проще, стереотипней будет труд десяти нанятых люмпенов, т.е. чем глубже их деградация, тем скорей эти «наемные рабы», как называл ранних рабочих Маркс, будут высвобождены машиной, станут специалистами-исполнителями при ней, работниками новой формации, т.е. тем скорей «негатив» индустриального производства будет обращен в «позитив».