Страница 18 из 59
Объединив участников производства в группы, выполняющие в нем разные функции, мы проиллюстрировали идею, являющуюся принципиально марксистской: «В основе разделения общества на классы лежит закон разделения труда». «Разделение труда делает возможным — и более того: действительным, что духовная и материальная деятельность... выпадает на долю различных индивидов» (Соч. Т. 3. С. 31). Идея логична: другое дело, что если полагать труд целесообразной «деятельностью вообще», то решительно непонятны критерии его разделения. Это и заводит верную мысль в тупик. Например, если делить труд на умственный и физический, то в любом обществе классов должно быть два: бессильные мыслители и бездумные исполнители. Однако неясно, почему, скажем, ремесленник-богомаз — это работник физического труда, а опричник — умственного? И какой из «двух классов советского общества» — рабочие или крестьяне-колхозники — занимался физическим трудом, какой — умственным?
Выйти из нелепого положения «марксистам» временно помогает показанное выше соскальзывание детерминации: в основе разделения общества на классы оказывается уже не само разделение труда, а его, как предполагается, следствие: различное отношение к собственности. Одни обладают собственностью, т.е. средствами производства, а поэтому являются управляющими, хозяевами, эксплуататорами, другие нет, и поэтому являются эксплуатируемыми работниками22. Однако и тут — тупик: частной собственности на основные средства производства (и самое основное — землю) не было во множестве известных нам древних и средневековых обществ, не было в СССР и его сателлитах, в том числе и доживших до наших дней, а классы были и есть.
Чтобы решить эту задачу, нашим социальным мыслителям пришлось изощряться в той разновидности умственного труда, которую в просторечии зовут ловкостью рук: марксовы «производственные отношения» интерпретировались как «отношения по поводу собственности», а затем последние почти незаметно для глаз превращались в «отношения по поводу формы собственности». Форм собственности на основные средства производства в СССР на бумаге существовало две: государственная (общенародная) и кооперативная. Владельцы первой — рабочие городских и сельских госпредприятий (почему все прочие — не народ, т.е. не владельцы общенародной собственности, «теоретики» либо не объясняли, либо обходились оговоркой, что интеллигенция, например, не имеет к средствам производства особого, собственного отношения, а поэтому не является классом. Что сие означает — гадайте, если не лень, на которую вся-то тут и надежда). Владельцы второй, сохранявшейся практически лишь в аграрном хозяйстве, — крестьяне-колхозники... Непонятно, конечно, каким хитрым образом в СССР и США, где рабочие — не «госсобственники», а также в странах с несколькими формами собственности, тем не менее существовал, существует один и тот же рабочий класс. Впрочем, чем больше «непонятных» вопросов, тем понятнее суть философских фальшивок, десятилетиями выдававшихся публике за марксизм.
Понятна и цель: мистифицировать общество, а заодно и спрятать в «прослойке», «не имеющей собственного отношения к средствам производства», истинных распорядителей этих средств — многомиллионный партийно-государственный аппарат и его вооруженных тело- и делохранителей.
Вернемся к нашим «опорным символам».
Проиллюстрированное выше функциональное разделение труда является общественным разделением, принципиально отличным от разделения на умственный и физический труд, отраслевого и профессионального разделения. Все три функции: познания, управления, овеществления — необходимы в
любом производстве, но в малолюдном и примитивном обществе они реализуются интегрально, одними и теми же лицами, лишь отчасти и временно специализирующимися на осуществлении той или иной из них. В более развитом и многолюдном обществе происходит дифференциация относительно этих функций, образующая социальные классы.
Конкретные механизмы социальной стратификации могут быть самыми разными — от демографических (половозрастного или генетического неравенства склонностей и способностей) до политических. Например, воинственное агрессивное племя, в том числе и стоящее на более низкой ступеньке исторического развития — допроизводительное, охотничье, — может сделать объектом промысла племя мирных земледельцев или скотоводов. Но в этом случае оно либо уничтожит объект эксплуатации, либо должно будет взять на себя функцию власти: защиты порабощенного племени от других грабителей, организации его деятельности — поделить с порабощенными труд.
Однако труд, как мы уже обсуждали, не бывает трудом «вообще», он всегда представляет собой определенное производство. Поэтому и особенности присущих каждой эпохе классов, и особенности разделения труда между ними не могут не зависеть от особенностей самого труда, от типа исторической технологии — способа производства.
Чтобы убедиться в сказанном, поманипулируем, поиграем картинками. Пририсуем в клеточку с крестьянином человека у кульмана. Эстетическое чувство и здравый смысл подскажут: нельзя, нелепо. Человек у кульмана, т.е. идеолог производства, создатель технологической информации, здесь не нужен: крестьянин, в отличие от рабочего, сам знает, как создаются орудия его производства, воспроизводящиеся почти без изменений веками. В крайнем случае, если понадобится железный сошник, пойдет к кузнецу, хомут изотрется — к шорнику.
Ремесленники — шорник, кузнец, гончар и т.д. — врисуют-ся в клеточку органично. Но они — такие же самодеятельные работники, овеществляющие традиционное знание, как и сам крестьянин. Человек у кульмана им решительно ни к чему. Человек у селектора тоже. Даже если мы заменим его стилистически (и исторически) адекватной фигурой: вооруженным всадником-феодалом. Этот — «из той же оперы» (ведь и крестьянина нетрудно представить спешившимся всадником, превратившим коня в тягло, а меч в сошник), но не из той же клеточки. Дело в том, что человек у селектора на третьей картинке — участник материального производства, поэтому органично вписывается в изображающий это производство рисунок. А вот всадник с мечом может защищать изображенных на втором рисунке работников, решать их споры и т.д., но в производстве, нарисованном нами, он не участвует; его место — не в клеточке, а над нею. Как и «интеллигента» его эпохи — священника. Да, им тоже принадлежит необходимая роль в жизни общества, в производстве и воспроизводстве условий существования данного общества в целом, но не в производстве материальном.
Над третьей картинкой или рядом с ней мы тоже можем нарисовать людей, не участвующих непосредственно в сфере материального производства: и человека с оружием, и, например, ученого или писателя. Но поделить теперь общество по принципу участия или неучастия в материальном производстве нельзя: ведь аналогичные функции — управления и создания информации, знания — выполняют и находящиеся внутри клеточки люди: человек у селектора и человек у кульмана. В клеточке же с крестьянином мы можем изобразить лишь представителей одного и того же класса, хотя и разных его профессионально-отраслевых групп; поэтому и социальное разделение происходит здесь по иному принципу: в клеточке материального производства находится человек или над нею.
Иными словами, у каждой эпохи экономического развития — своя классовая структура, свои принципы разделения на социальные классы и отношения между ними — формационные типы производственных отношений. Разумеется, мы пока
что всего лишь набрасываем эскизы мысли, обращаясь к элементарным историческим знаниям и эстетическому чувству читателя, а не к строгим теоретическим доказательствам. Но всему свое время. Жестко сформулируем сейчас только то, что уже имеем право сказать с полной определенностью. Разделение труда есть сотрудничество. И коль скоро в основе разделения общества на социальные классы лежит принцип разделения труда (функциональной дифференциации, являющейся общим законом развития всех живых, «антиэнтропийных» систем), то из этого логически следует: основой, нормой межклассовых отношений является не борьба, а сотрудничество. Перефразируя известное ленинское положение, мы можем сказать: классовое сотрудничество абсолютно, классовая борьба относительна, она играет роль регулятора условий сотрудничества и далеко не всегда является доминантой отношений между людьми, включенными в сложную систему общественных отношений — этнических, демографических, политических, идеологических и т.п., — сопряженных с классовыми, но не выводящихся из