Страница 17 из 59
Вот как это происходит. В догматике вроде бы сохраняется марксово представление о том, что разные экономические эпохи отличаются одна от другой не тем, что производят, а тем, как производят. Но способ производства трактуется не как тип исторической технологии, не как тип производительных сил, а как «неразрывное единство производительных сил и производственных отношений». Производительные силы полагаются содержанием способа производства, отношения — формой. Далее утверждается, что «производительные силы развиваются непрерывно, а производственные отношения имеют тенденцию отставать и из формы развития производительных сил превращаются в их оковы», поэтому в какой-то момент сбрасываются и заменяются новыми, «более соответствующими». Это сбрасывание — революция: разрешение конфликта между развитием производительных сил и характером производственных отношений, восстановление их «соответствия».
Не будем гадать: почему производительные силы развиваются непрерывно, а отношения «имеют тенденцию отставать», почему «единство», да еще «неразрывное», увы, разрывается; любой схоласт средней квалификации все это как-нибудь диалектически объяснит21. Нам важнее другое. В приведенной дефиниции (читатель найдет ее в любом пособии по «истмату», а в чуть разжиженном виде — в любом новейшем издании, разъясняющем смысл политэкономических категорий) процесс развития производительных сил мыслится непрерывным, т.е. лишенным исторической стадиальной определенности. Дискретность, прерывистость, а значит определенность, приписывается только производственным отношениям; т.е. способы производства (и марксовы «экономические эпохи») отличаются друг от друга уже не тем, как люди производят, а тем, в каких условиях и под чьим контролем осуществляется производство, в рамках каких производственных отношений.
Не станем замечать, что это прямо противоречит марксову утверждению, которое мы выше цитировали. Пусть так. Попробуем выяснить, что такое производственные отношения. Согласно Марксу, основой, сутью производственных отношений является «разделение труда, ступень которого зависит от развития производительной силы, достигнутого в данный момент», и лишь «юридическим выражением» производственных отношений являются отношения собственности (Соч. Т. 13. С. 7). «Различные ступени в развитии разделения труда являются вместе с тем и различными формами собственности, т.е. каждая ступень разделения труда определяет также и отношения индивидов друг к другу...» (Соч. Т. 3. С. 20).
Мысль Маркса, конечно же, глубока, но в теории возникает порочный круг. Как определить «ступень разделения труда», когда сама она определяется развитием производительных сил, не имеющим качественных градаций? Невольно приходится и сами производственные отношения определять опосредованно: «форму» — с помощью ее «юридического оформления», т.е. отношений собственности.
Однако и с формами собственности тоже не все понятно. В догматике утверждается, что их, если прибегнуть к допустимому огрублению, существует две: частная и общественная (подразумевается собственность на средства производства). И далее объясняется, что частная собственность имела в истории форму рабовладельческой, феодальной и капиталистической; общественная — племенной (общинной), коллективной (кооперативной) и государственной (общенародной). Все тут в догматике — чистейшая правда. Как, скажем, и то, что хлеб можно есть с аппетитом, а можно и с маслом. И «рабовладельческая», и «феодальная», и «капиталистическая» собственность, несомненно, имели место в истории, но и первая, и вторая, и третья могла быть как частной, так и общественной: общинной, корпоративной или государственной.
Пожалуй, можно не продолжать: читатель и сам теперь разберется, каким научно-диалектическим образом само производство оказалось наиболее прогрессивным в одних странах, а «способ производства» — совсем в других, или как это получилось, что основой существования общества мыслится производство, а «базисом» — производственные отношения: в переводе на русский «базис» и есть «основа». Вернемся лучше к нашим картинкам, просто и ясно иллюстрирующим марксову идею дискретности процесса развития производительных сил, не позволяя смешивать, путать такие понятия, как способ производства (а также, как мы потом увидим, формация) и социально-экономический (а тем более политический) строй.
Б. Мы нарисовали трех технологических робинзонов. Но мы уже замечали, что труд не бывает робинзонадой, что он всегда и изначально обществен, что любой индивидуальный труд вторичен по отношению к общественному труду-производству, является его частной формой. Поэтому если в клеточку к трактористу пририсовать человека с мотыгой, то мы, видимо, догадаемся, что это не раб, а подсобник, т.е. такой же рабочий, хотя и более низкой квалификации, либо — крайности сходятся — наш отдыхающий современник — дачник.
Общественная природа труда не вполне очевидна на первой нашей картинке, поскольку индивидуальная, частная форма труда здесь в значительной степени совпадает с общественной (труд слабо специализирован, работник универсален). На третьей — резко не совпадает. Трактористу кто-то должен был сделать трактор; поэтому для полноты картины надо пририсовать в эту клеточку еще хотя бы одного человека, стоящего у станка. Кто-то должен был этот трактор, а также станок придумать: придется пририсовать еще и человека у кульмана; наконец, еще одного, сидящего за столом у селектора, координирующего — иначе тоже ничего не получится — действия остальных.
Работники на тракторе и у станка заняты разным делом: один пашет поле, другой вытачивает деталь. Это — отраслевое и профессиональное разделение общественного труда. Подобные разделения чрезвычайно многообразны и несомненно значимы; тем не менее и тракториста и токаря мы можем объединить в одну группу. Они — рабочие, т.е. люди, овеществляющие определенное знание, производящие вещи. Но вот человек у кульмана производит нечто иное: не вещь непосредственно, а лишь образ вещи — информацию, знание. Наконец, человек у селектора, который тоже участвует в общественном производстве и чья функция в нем равно и абсолютно необходима, делает нечто третье: управляет людьми.
Подчеркнем: все наши работники думают и расходуют энергию, силу, поэтому разделить их труд на «умственный» и «физический» невозможно. Чтобы разделить, надо различить, измерить. Но как? В каких единицах? В джоулях? В калориях? В битах? Но мозг шофера или автоинспектора обрабатывает за смену не меньше информации, чем мозг ученого, а оператор на химзаводе, страдающий от профессионального недуга — гиподинамии, затрачивает не больше физических сил, нежели директор завода. Однако если мы попытаемся как-то классифицировать перечисленные фигуры — так, чтобы наша классификация была социально значимой, — то в одну группу нам придется объединить тракториста, шофера, станочника, оператора, в другую — конструктора и ученого, в третью — директора завода и автоинспектора. И суть тут не в том, что одни являются работниками «физического», а другие «умственного» труда. Это предрассудок, поверив в который мы должны были бы считать самыми типичными представителями рабочего класса скульпторов и солистов балета. Суть — в различии функций этих работников в общественном производстве. В том, что одни опредмечивают, утилизируют знание, другие это знание производят, создают не утилитарные предметы, а их модели, идеи, образы, а третьи осуществляют власть. При этом, заметим, мы можем абстрагироваться от многих вопросов, например, вообще не знать и не думать, кто наделил человека у селектора властью, кто он: собственник предприятия или такой же наемный работник, как токарь, назначен он «сверху» или же избран «снизу». Неважно? Нет, чрезвычайно важно. Но ничего не меняет в марксовых «производственных отношениях» — в характере, типе общественного разделения труда, присущего данному способу производства.