Страница 15 из 59
ность, рационалистичность формы служила своеобразным алиби для таящегося под ней религиозного архетипа. Видимо,
не случайно, что в отличие от естественных наук, достаточно безразличных к религии, марксизм оказался столь враж
дебным к ней: он ее замещал и лучше всего приживался на месте вытесненной религиозности. «Научная идеология», будучи типом знания, переходным между средневековой и несовременной парадигмами, особенно благоприятную почву находила в обществах аналогичного, маргинального, переходного между феодальным и капиталистическим укладами типа. Именно здесь учение Маркса—Энгельса всего убедительнее доказывало свою способность вдохновлять людей, стремящихся переделать мир.
Но перед нами сейчас стоит принципиально внеидеологи-ческая задача: попытаться, устранив показанное смещение в фундаменте концепции Маркса, удовлетворительно этот мир объяснить. Поэтому мы говорим: человека и общество создал не Бог и не труд, а «конструктивный регресс» в эволюции одной из биологических линий, т.е. частичный регресс, оказывающийся в определенных условиях новой конструктивной возможностью бытия. Подобно паразиту, использующему чужой организм, примат-деградант начал жить в симбиозе с животным-тотемом, использовать чужую программу, а тем самым нашел возможность существования по программе, носителем которой является не молекула ДНК, а образ.
Переход от жизни по естественной программе («по меркам своего вида») к жизни «по образу и подобию» — это и есть процесс происхождения человека. Стадо, живущее по искусственной, условной программе, реализующее тот или иной образ жизни, есть общество. Деятельность, реализующая тот или иной образ деятельности, есть труд. Образ, являющийся компенсацией отчуждения, — это «ген», первоэлемент культуры; в самом принципе жизни по образу потенциально, латентно сосуществуют начала, впоследствии дифференцирующиеся и развивающиеся в технологию, религию, науку, искусство, право, мораль, политику и т.п.20
Стремясь успокоить травмированный инстинкт, восстановить поврежденную связь с природой, преодолеть отчуждение, выжить, прачеловек, а затем человек подражает явлениям и существам природы, заимствует, дублирует, репродуцирует и редуплицирует, закрепляет, модифицирует необходимые ему планы, модели жизни и деятельности: «удваивает» природу, создает искусственную «вторую природу» — культуру.
Этот процесс, несомненно, имеет определенные алгоритмы, подчиняется неким объективным, естественным для «второй природы» закономерностям; он образует в своем развитии огромное разнообразие форм (цивилизаций, культур, укладов), обусловленное географическими, демографическими и иными факторами, но лишь ограниченное число качественно особых, дискретных, устойчивых состояний (системных гомеостатов — открытых Марксом «формаций») и может вести к предсказуемому итогу: полному «удвоению» природы, созданию полностью запрограммированной человеком искусственной среды обитания — действительно «ноосферы». Но такое возвращение на новом «витке спирали» к допроизводительной ситуации, при которой человек не производит, а присваивает создаваемое самой природой, но только «второй природой», биоавтоматичес-кой технологией, не есть возвращение ни в мифический «золотой век» или «рай» (который, как мы теперь понимаем, представляет не что иное, как осмысление с позиций «изгнанника» состояние тотального единства с природой, т.е. обычное животное состояние), ни в сочиненный по аналогии с «потусторонним» раем «посюсторонний», хилиастический рай.
Поднимаясь по ступеням цивилизаций, человек отнюдь не преодолевает изначального драматизма своей коллизии, не вос-шествует от темного прошлого к светлому будущему, от несчастья ко всеобщему счастью, а лишь воспроизводит себя в качестве человека, т.е. воспроизводит на все более высоком и сложном уровне антиномию отчуждения-освобождения, падения-возвышения, преступления-подвига, утраты-обретения, греховности-святости, зла-добра, — обогащает и развивает свою родовую амбивалентную сущность.
Поэтому закономерность процесса исторического развития не противоречит нашей свободе и чувству ответственности.
Поэтому быть человеком никогда в истории не было и вовеки не будет легче.
И только поэтому, говоря вслед Герцену, «человек и история делаются чем-то серьезным, действительным и исполненным глубокого интереса».
Глава II