Страница 14 из 59
Процитированный постулат — логический перекресток множества утверждений и социологического и общефилософского плана: «бытие определяет сознание», «материальное производство первично, а духовное вторично», «трудящиеся, непосредственные создатели материальных благ, — ведущая сила общества и истории» и т.д.
В демагогической пропаганде такого рода риторические фигуры иногда весьма эффективны. Действительно, поди попиши «Феноменологию духа» на голодное брюхо или выступи в ООН без штанов, ежели рабочие и крестьяне не произведут для тебя «непосредственные материальные средства». Но то, что понятно любому неучу, не всегда может понять элементарно грамотный человек, способный заметить хотя бы следующее:
— И есть, и пить, и даже иметь жилище можно абсолютно ничего не производя, а лишь потребляя созданное природой, как то и делали наши пращуры.
— Человек не может трудиться, не имея в голове идеального результата и плана деятельности. Поэтому, прежде чем начать что-либо производить, человеку было необходимо очень долго заниматься «наукой» и заодно и «искусством»: накапливать информацию, знания. «Наука»,
«искусство», «политика» — понятия многозначные. «Наука» как исторически определенный тип знания, «искусство» как исторически определенный тип художественной деятельности, складывающийся параллельно с наукой (и политикой в современном значении), возникают действительно очень поздно. «Наука» как опыт, «искусство» как создание неких символов, образов, «политика» как регулирование отношений в сообществе и между сообществами — задолго до производства. Поэтому ненаучно и некрасиво ссылаться на невозможность занятий «наукой» или «искусством» без созданных трудом средств существования в качестве обоснования трудовой концепции антропогенеза и строить теорию исторического развития, логичность которой — не более чем иллюзия, создаваемая манипуляциями с терминологическим и обыденным смыслами слов.
Но если за начало детерминации исторического процесса принимается отчуждение, обусловившее переход от жизни по инстинкту к жизни по образу, то картина развития рисуется совершенно иначе и выглядит исторически достовернее. Все отношения: трудовые, демографические, идеологические, по-
литические и т.п. — вырастают не друг из друга (т.е. невозможно одни из них считать причиной, а другие — следствием), а вместе, из единого корня — образа, в котором они существуют в зачаточном, латентном виде. Поначалу они очень плотно слеплены: образ деятельности однозначно и жестко связан с образом жизни, характером отношений в сообществе, любое орудие является одновременно фетишем, а фетиш — орудием, технология является идеологией, а идеология технологией, все умеет нерасчлененный практический и духовный, утилитарный и в то же время сакральный смысл. Затем пучок отношений, выросших из единого корня, дифференцируется; чем дальше от основания, от начала — тем сильнее дифференциация,
сложней и свободней связь между трудовыми, экономическими, политическими, идеологическими и т.п. отношениями. Эта
связь имеет не механический (причинно-следственный), а органический, как во всякой живой системе, характер, т.е. являет собой поливалентное взаимодействие факторов, из которых любой — в зависимости от конкретных обстоятельств — может оказаться основным, доминантным. Такая картина полностью согласуется с фактами и исключает дискуссии о том, яйцо ли произошло от курицы, или курица от яйца.
Позже, когда мы будем рассматривать проблемы способов производства, формаций, классовых отношений и т.д., мы существенно удлиним цепочку подобных условно-разделительных силлогизмов («если... то...»), пока же нам важно было всего лишь проиллюстрировать методологический смысл вопроса об отправной посылке, гипотетическом или аксиоматическом основании теории исторического процесса. Ведь и сама теория в зависимости от выбора основания в одном случае окажется социальноэкономической, а в другом — общесоциологической, культурологической (в широком смысле) теорией, хотя нас и может интересовать преимущественно ее социально-экономический срез.
3. Повторим: Маркс и Энгельс считали, что их «исторический материализм» — не «учение», т.е. не идеологическая доктрина, а научная («естественноисторическая») теория. Однако невольное, обусловленное состоянием науки середины XIX столетия, смещение начала детерминации исторического процесса от причины, т.е. отчуждения, к следствию, т.е. труду, вызвало перекос в основании гениального замысла и во всем титаническом построении Маркса—Энгельса. Логическое развитие поразительных по глубине догадок вдруг порождало неразрешимые парадоксы и антиномии или же приводило к выводам, диаметрально противоположным истине; попытки примирить концепцию с фактами оборачивались противоречиями во внутренней структуре концепции и т.д., как мы это уже обсуждали.
Это неудивительно. Теория, возведенная на гипотетическом основании, должна была оказаться и оказалась весьма неустойчивым построением, требовавшим внешних опор, которые и были найдены в идеалистической диалектике Гегеля (являющей собой более абстрактное изображение того же самого триадического, спиралевидного архетипа, что воплощен и в христианской эсхатологии), в утопическом французском социализме (глубинная подоплека которого — тэрнеровское анти-структурное состояние «коммунитас»), в английской политической экономии (которая и сама была еще симбиозом схоластического и позитивного знания).
Всего интересней здесь роль немецкой классической философии. Смещение начала детерминации, как мы это уже обсуждали, исключило возможность дать принципиальный, не разрушающий логическую стройность концепции ответ на вопрос о том, что является причиной развития самого труда, самого материального производства. Подобный вопрос теоретически некорректен, если труд сам мыслится началом начал и причиной причин. Чтобы справиться с этим затруднением, пришлось «перевернуть с головы на ноги» идеалистическую диалектику Гегеля, приписав производству имманентную способность к саморазвитию. Но увы, материалистический парафраз диалектической абстракции Гегеля — истории Абсолютного духа — сделал учение, основанное на трудовой концепции, специфической разновидностью хилиазма — хилиазмом индустриальной эпохи.
Человека создал Бог, внушает религия. Первые люди жили в раю (тезис), но были изгнаны из рая за грех познания добра и зла, обречены в муках рожать детей и в поте лица добывать свой хлеб (антитезис) в долгом пути искания, борения с кознями темных сил и возвращения к Богу (синтез). История — развертывание Божьего промысла.
Человека создал Труд, говорит вульгарный материалист-атеист, верующий в трудовую гипотезу, т.е. в иного Владыку мира. Труд же, приводящий людей, живших в первобытном коммунистическом обществе (тезис), к разделению — из-за познания сладости прибавочного продукта — на богатых и бедных, эксплуататоров и эксплуатируемых, изгоняет людей из первобытного коммунизма, обрекает на жизнь в классовом, антагонистическом обществе (антитезис). Но труд же — высшее развитие производительных сил — создаст условия для окончательной победы трудящихся над слугами золотого тельца и вернет человечество в светлое царство коммунизма на новом витке спирали (синтез). История — развертывание материального промысла19.
Труд, занявший место Абсолютного духа, повторю, оказался всего только хилиастическим богом, переоблаченным — по моде буржуазной эпохи — в термины английской политической экономии, на время прикрывшие его французскую революционную нетерпеливость. Смещение начала детерминации привело к тому, что гениальный замысел Маркса воплотился не в теорию, а в «учение» — явление, переходное между средневековой (идеологической) и нововременной (объективно-научной) парадигмами социального знания. В то же время это сообщило марксизму сильнейший идеологический импульс. Спрятанный в концепции религиозно-телеологический архетип вызывал подсознательное доверие к ее научности, а науч-