Страница 3 из 12
После того как были произнесены речи гарнизонного начальства и по крышке гроба, опущенного в свежевырытую могильную яму, сначала гулко, а затем всё глуше застучали комья земли, Навроцкий отошёл в сторону, вынул из изящной, украшенной монограммой сигарочницы тонкую сигарку, приложил её по привычке к кончику носа, втянул ноздрями сладковатый аромат и, не замечая последовавшего за ним полковника, неторопливо и раздумчиво закурил.
— Была тут у него одна дамочка, финка, — сказал полковник, — очень приятная, надо сказать, особа, заботливая. Вроде как вдова. Муж её без вести в японскую войну пропал. Порхали они с вашим дядей, как два влюблённых голубка. Собрался он уж было жениться на ней, домик купил в Борго, да заболела она скоротечной чахоткой и в прошлом году, перед самой пасхой, скончалась. Жалко было смотреть на вашего дядю: осунулся, постарел, начал пить… А ведь раньше пьяницей никогда не был. А тут — что ни день… Словом сказать, сам себя в могилу и загнал.
Полковник взглянул на князя и, заметив его отрешённый, скользящий над могилами взор, кашлянул два раза в кулак.
Навроцкий затушил едва начатую сигарку, бросил её в урну.
— Хорошее это кладбище, светлое, сухое, — сказал он, оглядевшись кругом. — Хорошо будет дяде здесь покоиться.
Полковник согласно кивнул головой, но тут же, вздохнув, возразил:
— Хорошо-то оно хорошо, да жить всё-таки лучше.
— Вы так считаете? — мрачно усмехнулся Навроцкий.
— А вы неужто… — не смог найти подходящих слов полковник и лишь вопросительно посмотрел на князя.
Навроцкий ничего не ответил: у него не было желания исповедоваться.
— Ну что ж, Алексей Петрович… — сказал он минуту спустя. — Спасибо за то, что известили.
— Пётр Алексеевич, — поправил его полковник.
— Простите, Пётр Алексеевич. Рад был познакомиться. Будете в Питере — навещайте!
У ворот кладбища Навроцкий подозвал извозчика и, попрощавшись с полковником, велел отвезти его на вокзал.
— Эх, молодёжь… — покачал головой полковник, грустно гладя на удалявшийся экипаж, и вдруг, вспомнив о чём-то, закричал: — Постойте, Феликс Николаевич, а как же домик? Что с домиком-то делать?
Навроцкий приказал извозчику остановиться.
— Какой домик? — спросил он, обернувшись.
— Ну как же? Домик-то, который вам дядя завещал… Я же вам писал… В Борго…
— Продайте, — равнодушно бросил Навроцкий. — А деньги пришлите… и возьмите себе, сколько нужно. Поехали! — крикнул он извозчику.
Экипаж тронулся, но полковник не унимался:
— Да как же продать-то? Нужна доверительная бумага. Да домик-то хороший. Вы бы хоть взглянули на него.
Экипаж остановился.
— В Борго, говорите? Сколько туда езды?
— Да часа три — три с половиной. По шоссе до Борго, а затем ещё версты четыре вдоль берега на восток Да вот тут я приготовил вам адрес и карту нарисовал.
Полковник достал из нагрудного кармана мундира лист бумаги с подробными указаниями, как отыскать завещанную князю дачу. По аккуратно проведённым под линейку линиям и каллиграфическому почерку Навроцкий понял, что Пётр Алексеевич старался быть безукоризненно точным, и впервые почувствовал симпатию к этому человеку. Ему сделалось неловко за свою холодность.
— Съездите, Феликс Николаевич! Место уединённое, тихое, рыбалка превосходная. Даст бог, погода изменится. Я сам имел удовольствие гостить там, так что смею вас заверить, не пожалеете. Дядя-то ваш хотел выйти в отставку и, женившись, совсем поселиться там. Свою городскую квартиру он не любил, старался больше времени проводить на природе. Да вот вышло-то как… А продать всегда успеете.
Навроцкий потянулся было за сигаркой, но передумал.
— Уговорили, Пётр Алексеевич, — решил он. — Значит, часа за три доберусь?
— За три с половиной часа непременно доедете, — оживился полковник и на ломаном финском языке объяснил извозчику, куда тому следует ехать. — Да, совсем забыл, вот ещё… — хлопотливо добавил он, протягивая князю ключ от дома. — А на его казённой квартире тоже кое-какие вещи остались: книги, бумаги, мебель… Что с этим делать прикажете? Ведь всё это тоже теперь ваше.
— Гм… — задумался Навроцкий. — Книги и бумаги, пожалуй, пришлите мне в Петербург, а мебель возьмите себе или делайте с ней что хотите.
— Благодарю вас, Феликс Николаевич, — сказал полковник, испытывая явное удовольствие от предложения князя. — У покойного был отличный письменный стол из карельской берёзы.
— Спасибо вам, Пётр Алексеевич, за участие.
— Прощайте, князь.
Коляска быстро покатилась вдоль стены кладбища по гладкой брусчатке, лоснящейся после покрапавшего из нечаянной тучки дождика. Полковник с минуту постоял, глядя вслед экипажу, и не спеша побрёл домой…
2
Убаюканный мерным покачиванием на рессорах, Навроцкий впал в дремотную задумчивость и не сразу заметил, как кончился дождь, как чистенькие улочки Гельсингфорса сменились хорошо укатанным шоссе, точно ножом прорезавшим массив соснового леса. После дождя особенно остро пахло хвоей, и, глубоко вдохнув свежий запах, он преодолел в себе желание закурить. Вспомнив, что накануне отъезда из Петербурга получил два письма, на которые второпях не успел даже взглянуть, он извлёк их из саквояжа.
Письма, судя по датам на штемпелях, были отправлены в один и тот же день августа 1912 года. На узком и продолговатом конверте первого из них, запечатанном небольшой сургучной печатью с вензелем А. В., адрес Навроцкого был написан аккуратным женским почерком. Но даже если бы конверт был девственно белым, без обратного адреса и вензеля, князь безошибочно узнал бы отправительницу: от письма исходил тонкий аромат хорошо знакомых ему духов. Из всех известных ему петербургских женщин такие духи были только у молодой княжны Анны Фёдоровны Ветлугиной, и, прежде чем прочесть письмо, ему захотелось вдоволь ими насладиться. Медля открыть конверт, он снова и снова подносил его к лицу, вдыхая благоухание, вызывающее в памяти волнительные образы недавнего прошлого. Петербург, театр, тонкие завитки, падающие на шею княжны из-под подобранных сзади волос, маленькая родинка на спине над правой лопаткой — всё вдруг живо встало у него перед пазами. Сколько раз мчался он в театр не ради оперы, а ради её полупрофиля, который украдкой созерцал всё представление; сколько раз вдыхал этот сладостный, колдовской запах, когда оказывался возле неё в фойе; сколько раз провожал взглядом фигурку княжны до самой дверцы кареты, за тёмным стеклом которой, отражавшим фонари театрального подъезда, лица её уже нельзя было различить. Он помнил все её платья, в которых она появлялась в ложе: розовое с волнистыми сборками, голубое с узкими бретельками на плечах, лиловое с мелкими пуговицами на спине, белое, плотно облегавшее упругий бутон её тела… Помнил он и все настроения, которые привык угадывать на её лице, — всегда разные, как и её платья.
Незадолго до отъезда из Петербурга Навроцкий имел счастье быть представленным Анне Федоровне. Несколько коротких разговоров в петербургских салонах, разговоров ни о чём, каждый раз прерываемых её многочисленными знакомыми, несколько па, сделанных вместе на двух-трёх балах и взволновавших его до головокружения, — вот и всё, чего он добился в этом недолгом ухаживании за княжной. Насколько глубоким было его чувство, он и сам ещё толком не мог понять, но очевидно было одно: Анна Федоровна не на шутку занимала его воображение.
Наконец Навроцкий, сорвав сургуч, распечатал письмо. Анна Федоровна писала, что их семейство уже вернулось из тверского имения в столицу по причине сырой погоды, что матушка её, Софья Григорьевна, задумала завести литературные журфиксы и что князь, который, вероятно, скоро вернётся в Петербург, будет на них желанным гостем. Навроцкого это письмо приятно удивило. И хотя из него не было ясно, для кого он будет желанным гостем — для самой Анны Федоровны или для её матушки, да и тон письма был совершенно приятельский, это неожиданное внимание к нему со стороны княжны он тут же истолковал как некоторый успех.