Лекарство для демона

Глава 69

Чариос нервно мерил шагами свою комнату, ревность застилала взор красной пеленой, не давая мыслить здраво. Стоило ему представить Милагрос в объятиях Азазеля, и хотелось всё крушить. Но стоило вспомнить её непримиримый взгляд, полный слёз, и сердце сжималось от сознания того, что он совершил роковую ошибку, которую будет нелегко исправить, если такое вообще возможно. Ярость и отчаяние боролись в нем, словно два диких зверя, разрывая его на части. Он презирал себя за слабость, за то, что позволил сомнениям и ревности взять над собой верх. Милагрос… Как он мог усомниться в ней? В ее преданности, в ее теплых чувствах к нему? Но картина их предполагаемого единения с Азазелем вспыхивала в сознании, подпитывая огонь ненависти – к себе, к сопернику, к ней…

В следующий миг его охватывала волна нежности. Он вспоминал ее смех, ее прикосновения, ее взгляд, полный восхищения. Неужели все это было ложью? Или он сам разрушил то, что было самым ценным в его жизни?

Он остановился у окна, глядя на ночной город. В голове пульсировала только одна мысль: вернуть ее. Во что бы то ни стало. Но как? Как заслужить прощение за такую низость, что он совершил? Сомнения вновь прокрадывались в душу, отравляя его решимость. Возможно, он потерял ее навсегда. Возможно, он не достоин ее. И от этой мысли становилось еще больнее. Он едва сдерживал порыв пойти к ней и умолять о прощении, но гордость правителя не давала признать свою ошибку таким образом. Её слова не давали покоя и терзали не хуже палача.

«Когда-нибудь вы полюбите и всё потеряете».

Но разве он уже не потерял, не лишился всего того светлого, что было в его душе, теперь осталась только тьма.

— Что же я наделал, что натворил, — тихо произнёс Чариос.

Он вспомнил её, стоящую посреди комнаты, её тело, манящее своей юностью, хотя и не совсем идеальное, но его красоту затмили мерзкие развратные мысли, стоило представить её в объятиях другого, того, кого ненавидел всеми фибрами души, того, кого мечтал увидеть мёртвым. Ярость закипала в нём, словно ядовитый котёл, отравляя каждую клетку его существа. Эта девчонка, наивная и невинная, как полевой цветок, стала причиной его мучений. Он, император, привыкший к власти и повиновению, оказался бессилен перед этим наваждением. Её кожа с лёгким золотистым загаром, по которой скользил свет луны, вышедшей из-за туч, высокая грудь и широкие бёдра. Живот, мягкий и податливый, плавно переходил в изгиб бёдер, создавая линию, волнующую своей естественностью. Тонкая талия подчёркивала контраст между средними формами груди и бёдер, придавая фигуре выразительность. Соски, слегка набухшие от прохлады ночного воздуха, казались темнее на фоне золотистой кожи. Линия ключиц, изящно очерченная, вела к плечам, округлым и плавным. Руки, гибкие, покоились вдоль тела, их пальцы слегка согнуты. Ноги, сильные и стройные, привыкшие к активности. Каждый изгиб, каждая линия тела дышали жизнью и женственностью, создавая гармоничный образ, сотканный из света и тени. Каскад тёмно-русых волос был единственным её одеянием.

Этот образ преследовал его. Чариос чувствовал её близость, и всё это лишь усиливало его ненависть к тому, кто осмелился посягнуть на то, что он считал своим. Его мысли превратились в грязную клоаку, полную злобы и отвращения. Он желал ей страданий, унижений, всего того, что сам испытывал, терзаемый ревностью и бессилием. Её невинность казалась ему насмешкой, её красота — проклятием. Он ненавидел её за то, что она пробудила в нем эти темные, низменные инстинкты, за то, что заставила его чувствовать себя слабым и уязвимым.

Девушка сидела посредине комнаты, и её пустой безразличный взгляд был устремлен куда-то вниз, и мокрые дорожки от слёз всё не высыхали. Она походила на сломанную тряпичную куклу, выброшенную за ненадобностью.

Её надежды, её мечты на жизнь, полную свершений, рядом с сильным мужчиной оказались прахом, фантазией, которую она сама себе придумала. Ей уготовано только страдание из-за ложного обвинения в измене. Но почему он не дал ей возможности оправдаться, всё объяснить? Он настолько её ненавидит?

Отчаяние давило на неё, словно каменная плита. Каждый вдох обжигал легкие, напоминая о несправедливости. Слёзы текли, не переставая, размывая очертания комнаты, превращая мир в мутное бесформенное пятно. В горле застрял крик, не находя выхода, разрывая изнутри на мелкие осколки.

Милагрос чувствовала себя загнанным зверем, пойманным в капкан лжи и предательства. Сердце сжималось от боли, а в голове пульсировала одна мысль: «За что?». За что ей выпала эта участь? За что он так жестоко обошелся с ней, не дав даже шанса на защиту?

Воспоминания о счастливом прошлом, которое теперь казалось лишь призраком, недостижимой мечтой. Она почувствовала, как холод проникает в её тело, и его охватила крупная дрожь. Девушка, пытаясь не вспоминать его полный ненависти и презрения взгляд, пыталась укрыться от обрушившегося на нее горя, но тщетно. Отчаяние пронизывало каждую клеточку тела, отравляя разум и лишая воли к жизни.

Милагрос с трудом встала на ноги, сделала пару нетвердых шагов к кровати, увидев раскрытое письмо Риты. Она впопыхах забыла его спрятать. Так Чариос и узнал о своем родстве с Анцифером. Нужно было взять себя в руки, успокоиться и действовать. Сейчас была задача поважнее — спасти Цири. Пусть он решит, что и его она предала, выдав его тайну, но она не позволит императору навредить ему даже ценой своей жизни. Девушка подошла к шкафу, достала другую сорочку и бархатный халат с широким поясом, быстро одевшись, покинула комнату.

Азазель прохаживался по гостиной своего дома со злорадной улыбкой на лице. Теперь он знал, как навредить ненавистному монарху, как сделать его жизнь сущим кошмаром. Только взглянув на него тогда, когда он со своими рыцарями вторгся в квартал, демон понял, что злит его и что так мучает. Милагрос станет для него тем наказанием, которого он заслуживает, станет оружием мести, его мести. В этом случае смерть для него была бы предпочтительнее как избавление от страданий, но нет, пусть живёт и мучается, а он будет с нескрываемым удовольствием наблюдать за его болью.

Момент истины настал во время того, как он, пылая праведным гневом, увидел её в его объятьях. Всё это не укрылось от его острого взгляда. Он понял: император ревнует. Ревнует к нему, к тому, что произошло между ними. Видел ли Чариос их поцелуй? Пусть даже инициатива исходила только с его стороны и он остался безответным, но кто об этом знает. Ярость заставит его сознание дорисовать умильную интимную картину той непринуждённости и нежности, что якобы царила между ними. И тогда в голове Азазеля созрел коварный план.

Он будет подогревать эту ревность, раздувать ее, как пламя, пока она не поглотит императора изнутри. Он сделает так, что Милагрос станет яблоком раздора между ними, источником нескончаемых мучений для властителя. Но ирония заключалась в том, что, увлеченный своей местью, он не замечал, как сам попадает в ту же ловушку. Ревность, как змея, заползала в его сердце, обвивая его своими ядовитыми кольцами. Он ревновал Милагрос к императору, сам того не осознавая, и это лишь усиливало его злорадство.

«Пусть мучается, — думал он, — пусть знает, каково это — терять то, что дорого».

И эта мысль грела его душу, отравленную жаждой возмездия.

— Что ты задумал? — спросила Бельфегор, сидевшая на диване и пригубившая красное вино в высоком бокале.

Она внимательно следила за тем, как менялось выражение лица беловолосого демона. Азазель взглянул на неё торжествующим взглядом.

— Теперь я знаю, как превратить жизнь Чариоса в ад, — ответил он.

— Милагрос, — догадалась демоница. — Ты уверен, что знаешь, что делаешь? Не навредит ли это всем нам?