Сигиец

— У нас у всех своя благодарная аудитория, которой мы зачитываем тезисы, — холодно проговорил ван Геер. — Шлюха — такой же человек, как и рабочий фабрики или крестьянин. Уйдет тирания, и шлюха найдет достойное занятие в своей жизни. А до тех пор ей нужно как-то зарабатывать на эту самую жизнь. Поэтому расценивай безнравственность Хесса как благотворительность. Пока он тратит деньги на шлюх из своего кармана, разумеется.

Ван Геер медленно поднялся. Достал из цилиндра перчатки, неспешно натянул их на руки. Взял цилиндр. Морэ тоже встал, наваливаясь на спинку кровати дрожащими руками. Чрезмерная физическая активность совершенно вымотала великого революционера.

— Скажи, — вдруг обратился к нему ван Геер, задумчиво крутя цилиндр за поля, — ты уверен, что мы поступаем правильно?

— А ты сомневаешься? — с неудовольствием переспросил Морэ.

— Я не сомневаюсь в необходимости перемен. Я сомневаюсь в выбранных нами средствах.

Великий революционер широким жестом указал на окно:

— Взгляни на Тьердемонд. Одиннадцать лет назад в Тьердемонде тоже многие сомневались, искали компромиссы, устраивающие всех решения, пытались договориться, шли на уступки и послабления старому режиму. Одиннадцать лет назад мы тоже осознавали необходимость перемен, однако предатели и изменники, которые действовали в своих интересах, а не интересах народа, убедили всех, что перемены должны наступать постепенно через реформы, преобразования… — выплюнул он ненавистные слова, хромая к двери. — Они говорили, что так мы избежим кровопролития. Ну и чего же они добились? Восемь лет непрекращающейся войны. Знаешь, как мои соотечественники уже относятся к ней? Они просто смирились, что, уснув в королевстве, просыпаются в республике, а обедают снова в королевстве.

— Как же они выживают? — ван Геер задумчиво взглянул на навершие трости.

— Просто держат в домах несколько знамен, — пожал плечами Морэ, возясь с засовами. — Нет, друг мой, договаривается с тираном только трус. Только обезглавив змея, мы достигнем успеха. Только искоренив всех врагов, предателей и изменников, всех пособников угнетателей, мы искореним пережитки старого мира и создадим ту площадку, на которой воздвигнем новый.

— А что же будет делать народ, когда змей лишится головы?

— Для этого мы и создали нашу партию.

Как бы она не оказалась гидрой, подумал чародей, надев цилиндр, но вслух ничего не сказал, лишь кивнул в знак прощания.

Когда ван Геер вышел из квартиры, Морэ заперся, дохромал до окна и долго смотрел на улицу, залитую алеющими лучами клонящегося к горизонту солнца. Он видел, как чародей сел в карету, как кучер хлестнул вожжами негальцев и укатил прочь. Ему не нравилось, что ван Геер кичится роскошью, как какой-то аристократ или магнат с десятком фабрик, на которых без отдыха вкалывают бесправные рабы. Если честно, ему не нравился и сам ван Геер. Тот был колдуном, а колдуны — пережиток старого мира, которым нет места в новом. Однако из всех оставшихся в партии колдунов ван Геер действительно хотел перемен для Империи, хотя и проявлял в последнее время непозволительную мягкость и малодушие. Возможно, причиной тому был возраст. Возможно, что-то еще.

Но, так или иначе, ван Геер остался чуть ли не единственным в партии, кому Морэ доверял и в ком не сомневался. После Лесеньяна, конечно, которого менншины звали «Лерер», а ван Геер — «Машиах». И его сильно взволновали безосновательные подозрения ван Геера в адрес Лесеньяна. Для себя Морэ решил, что в случае, если придется сделать выбор, он колебаться не будет. Революция требует жертв, даже если придется принести в жертву таких людей, как ван Геер.

Морэ вздохнул. И вдруг заметил какого-то человека в черном, стоявшего на тротуаре с другой стороны Речной улицы. Человек словно смотрел на Морэ в ответ. Жан в испуге отпрянул от окна, одергивая занавесь. Хоть человек был далеко, возникло ощущение, будто тот смотрит почти в упор.

Когда боль в ноге от слишком резкого движения унялась, великий революционер все-таки взял себя в руки и решил осторожно, из-за занавески выглянуть на улицу вновь.

Кроме нескольких прохожих ни на Речной, ни на Морской улице никого не было.

Спустя минуту, Жан Морэ позволил себе крепко выругаться по-тьердемондски на собственную манию преследования.