Сигиец

— Лёсеньян — верный сын революции, — остановившись, провозгласил Морэ. — Я еще не встречал кого-то, кто был бы предан и верен делу свержения тирании сильнее, чем он. Он — пример для всех нас. А теперь ты обвиняешь его в том, что он замыслил предательство?

Ван Геер спокойно вытерпел обращенный на него гневный, требовательный взгляд, вальяжно устроившись на стуле.

— Я ни в чем его не обвиняю, — спокойно ответил чародей. — Для обвинений нужны доказательства, а у меня есть лишь подозрения, не достаточные даже для определенных выводов.

Морэ вскинул подбородок. Пикировку он проиграл, признал это, но смиряться и не подумал. Повернулся к ван Гееру спиной, дохромал до кровати, мученически кривя лицо, грузно опустился на край.

— Ты не хуже меня знаешь, что Финстер был ненадежным товарищем, — проговорил он мягче, когда отдышался. — Он преследовал больше свои цели, нежели вносил вклад в дело революции.

— Я не сильно жалею о его потере, — надменно бросил ван Геер. — Если бы он не погиб, на собрании я бы лично призвал его к ответу за все его махинации и растраты. Но Ашграу и Зюдвинд…

— Да, они были твоими близкими друзьями, — участливо кивнул Морэ. — Тем сложнее тебе здраво оценивать ситуацию. Возможно, он узнал нечто такое, о чем говорить было опасно, и решил действовать превентивно. Лесеньян знает гораздо больше нас. А Зюдвинд и Ашграу провели слишком много времени вдали от Ландрии. Финстер мог втянуть их в свои махинации.

— Я знал Зюдвинда и Ашграу двадцать лет. Знал их гораздо дольше, чем тебя, всех прочих и даже его, — язвительно напомнил чародей. — Уж в чьей верности я бы никогда не сомневался, так это в верности Зюдвинда и Ашграу.

— Человеческая природа изменчива и непостоянна, — заговорил словами одного философа Морэ. — Предательство заложено в человеке от рождения, и предать может кто угодно, в первую очередь, тот, на кого ты бы никогда не подумал.

Ван Геер удержался от очевидного комментария, напрашивающегося сам собой. Вместо этого продолжил с невозмутимым спокойствием:

— Если бы не Ашграу и Зюдвинд, Финстер давно бы сдал нас всех кабирским властям, а те, в свою очередь, разыграли бы нас козырем в дипломатических играх Мекметдина. Не удивлюсь, если к этому все и шло. Финстер проводил слишком уж много времени в Азра-Касар, играя в шахматы и нарды с визирем султана.

Морэ поерзал на кровати. Он, конечно же, тоже не раз видел рапорты Зюдвинда и Ашграу, в которых оба выражали беспокойство по поводу развернутой Финстером активной деятельности в Шамсите. Не мог упрекнуть их хоть в чем-то, что могло бросить тень подозрений на их лояльность.

— Уверен, на собрании Лесеньян все объяснит, — сказал он, давая понять, что не желает больше продолжать этот разговор.

— Не объяснит, — жестко усмехнулся ван Геер. — Он не приедет на собрание.

— Как? — изумился Морэ.

— Да вот так, — чародей сложил руки на животе, перебирая большими пальцами. — У него нашлись более важные дела, в которые он не посчитал нужным посвятить меня.

Морэ опустил голову и крепко задумался. Если великий революционер что и ненавидел в жизни сильнее тирании венценосных угнетателей, то лишь сомнения. Однажды он позволил себе сомневаться, чем воспользовались его политические противники.

— До тех пор, пока Лесеньян не ответит перед нами и не объяснит причины своих действий, я запрещаю тебе распускать слухи, — решил он, сверкая выцветшими глазами. — Запрещаю тебе говорить о твоих подозрениях и домыслах. Ты слышишь меня?

Ван Геер добродушно улыбнулся, подаваясь вперед.

— Ты не можешь мне что-то запретить, товарищ, — сказал он. Угрожать ему не требовалось. Чародей этим и не занимался. — Не беспокойся, я прожил достаточно долго, чтобы научиться держать рот закрытым. Пока мы не призовем его к ответу, о моих подозрениях и домыслах будешь знать только ты. Но держи в голове одну вещь: за последнее время он сильно изменился. Гораздо сильнее, чем даже тогда. Не знаю, может, ему надоело, может, придумал себе другое развлечение, но я уверен в одном: он без малейших сожалений пожертвует всеми нами, если сочтет это… занятным.

— Мы все пожертвуем собой без малейших сожалений, если это свергнет коронованных тиранов! — фанатично воскликнул Морэ.

— А если этого потребуют чьи-то личные интересы? — цинично осадил его ван Геер.

— Нет, — твердо возразил Морэ. — Я отказываюсь верить, что Лесеньян предал революцию.

Чародей скрипнул стулом, откидываясь на спинку.

— Ты слишком уж веришь в него, хотя даже не знаешь, что он такое, — проговорил он настолько едко, что искреннего сожаления было почти незаметно.

— Он — воплощение идеи, что витает в воздухе. Он — тот пламень, что пылает в груди каждого из нас! — вдохновенно выпалил Морэ, цитируя слова собственной книги. — Благодаря ему я получил второй шанс. Возможность исправить все ошибки и достичь той цели, которой нас лишили предатели и изменники.

Ван Геер задумчиво потер бровь кончиком пальца. Если под исправлением ошибок Морэ подразумевает еще более радикальные взгляды, призывы бить пособников режима везде и всюду и волны террора, то, возможно, не стоило ему давать этот самый второй шанс.

— Поэтому пока он не ответит лично передо мной, ты ни в чем меня не убедишь, — заключил Морэ, поглаживая ноющую ногу.

Это если ему захочется отвечать, подумал ван Геер.

— Есть новости от Адлера и Хесса? — сменил он тему.

— Хесс еще не приехал, — подхватил Морэ с готовностью. — Писал, что его задерживают дела в Остфюрентуме. Адлер здесь. По-прежнему охаживает дочерей Фернканте, — усмехнулся Морэ.

— Не думаю, что ему следует знать о том, что произошло в Шамсите.

— Я тоже, — кивнул Морэ. — Я объявлю об этом на съезде.

— Когда объявится Хесс и если он свяжется с тобой раньше, чем со мной, отправь его ко мне незамедлительно.

— Сомневаюсь, — фыркнул великий революционер. — Если он и приедет, узнаем мы об этом не раньше, чем через неделю. Он же не вылезет из борделей, пока вдоволь не накувыркается с местными шлюхами. Какой прекрасный образец борца за свободу…