Страница 49 из 134
ДУБ И ТРОСТЬ
Дуб с Тростию вступил однажды в разговоры. «Жалею,— Дуб сказал, склоня к ней важны взоры,— Жалею, Тросточка, об участи твоей! Я чаю, для тебя тяжел и воробей; Легчайший ветерок, едва струящий воду, Ужасен для тебя, как буря в непогоду, И гнет тебя к земли; Тогда как я — высок, осанист и вдали Не только Фебовы лучи пересекаю, Но даже бурный вихрь и громы презираю; Стою и слышу вкруг спокойно треск и стон; Все для меня Зефир, тебе ж все Аквилон. Блаженна б ты была, когда б росла со мною: Под тению моей густою Ты б не страшилась бурь; но рок тебе судил Расти, наместо злачна дола, На топких берегах владычества Эола, По чести, и в меня твой жребий грусть вселил». «Ты очень жалостлив,— Трость Дубу отвечала,— Но, право, о себе еще я не вздыхала, Да не о чем и воздыхать: Мне ветры менее, чем для тебя, опасны: Хотя порывы их ужасны И не могли тебя досель поколебать, Но подождем конца». С сим словом вдруг завыла От севера гроза и небо помрачила; Ударил грозный ветр — все рушит и валит, Летит, кружится лист; Трость гнется — Дуб стоит. Ветр, пуще воружась, из всей ударил мочи, И тот, на коего с трудом взирали очи, Кто ада и небес едва не досягал — Упал!ПЕТУХ, КОТ И МЫШОНОК
О дети, дети! как опасны ваши лета! Мышонок, не видавший света, Попал было в беду, и вот как он об ней Рассказывал в семье своей. «Оставя нашу нору И перебравшися чрез гору, Границу наших стран, пустился я бежать, Как молодой Мышонок, Который хочет показать, Что он уж не ребенок. Вдруг с рóзмаху на двух животных набежал: Какие звери, сам не знал; Один так смирен, добр, так плавно выступал, Так миловиден был собою! Другой нахал, крикун, теперь лишь будто с бою; Весь в перьях; у него косматый крюком хвост, Над самым лбом дрожит нарост Какой-то огненного цвета, И будто две руки служащи для полета; Он ими так махал И так ужасно горло драл, Что я, таки не трус, а подавай бог ноги— Скорее от него с дороги. Как больно! Без него я, верно бы, в другом Нашел наставника и друга! В глазах его была написана услуга; Как тихо шевелил пушистым он хвостом! С каким усердием бросал ко мне он взоры, Смиренны, кроткие, но полные огня! Шерсть гладкая на нем, почти как у меня; Головка пестрая, и вдоль спины узоры; А уши как у нас, и я по ним сужу, Что у него должна быть симпатѝя с нами, Высокородными Мышами». «А я тебе на то скажу,— Мышонка мать остановила,— Что этот доброхот, Которого тебя наружность так прельстила, Смиренник этот... Кот! Под видом кротости, он враг наш, злой губитель; Другой же был Петух, миролюбивый житель. Не только от него не видим мы вреда Иль огорченья, Но сам он пищей нам бывает иногда. Вперед по виду ты не делай заключенья».ЧИЖИК И ЗЯБЛИЦА
Чиж свил себе гнездо и, сидя в нем, поет: «Ах! скоро ль солнышко взойдет И с домиком меня застанет? Ах! скоро ли оно проглянет? Но вот уж и взошло! как тихо и красно! Какая в воздухе, в дыханье, в жизни сладость! Ах! я такого дня не видывал давно». Но без товарища и радость нам не в радость: Желаешь для себя, а ищешь разделить! «Любезна Зяблица!— кричит мой Чиж соседке, Смиренно прикорнувшей к ветке,— Что ты задумалась? Давай-ка день хвалить! Смотри, как солнышко...» Но солнце вдруг сокрылось, И небо тучами отвсюду обложилось; Все птицы спрятались, кто в гнезды, кто в реку, Лишь галки стаями гуляют по песку И криком бурю вызывают; Да ласточки еще над озером летают; Бык, шею вытянув, под плугом заревел; А конь, поднявши хвост и разметавши гриву Ржет, пышет и летит чрез ниву. И вдруг ужасный вихрь со свистом восшумел, Со треском грянул гром, ударил дождь со градом, И пали пастухи со стадом. Потом прошла гроза, и солнце расцвело, Все стало ярче и светлее, Цветы душистее, деревья зеленее, Лишь домик у Чижа куда-то занесло. О, бедненький мой Чиж! Он, мокрыми крылами Насилу шевеля, к соседушке летит И ей со вздохом и слезами, Носок повеся, говорит: «Ах! всяк своей бедой ума себе прикупит: Впредь утро похвалю, как вечер уж наступит».ЛИСА-ПРОПОВЕДНИЦА
Разбитая параличом И одержимая на старости подагрой И хирагрой, Всем телом дряхлая, но бодрая умом И в логике своей из первых мастерица. Лисица Уединилася от света и от зла И проповедовать в пустыню перешла. Там кроткие свои беседы растворяла Хвалой воздержности, смиренью, правоте; То плакала, то воздыхала О братии, в мирской утопшей суете; А братий и всего на проповедь сбиралось Пять-шесть, наперечет; А иногда случалось И менее того, и то Сурок, да Крот, Да две-три набожные Лани, Зверишки бедные, без связей, без подпор; Какой же ожидать от них Лисице дани? Но Лисий дальновиден взор; Она переменила струны, Взяла суровый вид и бросила перуны На кровожаждущих Медведей и Волков, На Тигров, даже и на Львов! Что ж? слушателей тьма стеклася, И слава о ее витийстве донеслася До самого Царя зверей, Который, несмотря что он породы львиной, Без шума управлял подвластною скотиной, И в благочестие вдался под старость дней. «Послушаем Лису!— Лев молвил.— Что за диво?» За словом вслед указ; И в сутки, ежели не лживо Историк уверяет нас, Лиса привезена и проповедь сказала. Какую ж проповедь? Из кожи лезла вон! В тиранов гром она бросала, А в страждущих от них дух бодрости вливала И упование на время и закон. Придворные оцепенели: Как можно при дворе так дерзко говорить! Друг на друга глядят, но говорить не смели, Смекнув, что Царь Лису изволил похвалить. Как новость, иногда и правда нам по нраву! Короче вам: Лиса вошла и в честь и славу; Царь Лев, дав лапу ей, приветливо сказал: «Тобой я истину познал И боле прежнего гнушаться стал пороков; Чего ж ты требуешь во мзду твоих уроков? Скажи без всякого зазренья и стыда; Я твой должник». Лиса глядь, глядь туда-сюда, Как будто совести почувствуя улику: «Всещедрый царь-отец! — Ответствовала Льву с запинкой наконец.— Индеек... малую толику».