Страница 45 из 134
За беззаконие львов, тигров, барсов, Четвероножных оных Марсов, Которым отданы в правление леса, Разгневанные небеса Послали мор; валятся звери, Повсюду к смерти им отверсты страшны двери. Окончились пиры, которые они В спокойны прежде дни На счет овец и зайцев устрояли; И звери в ужасе уже не звери стали. Изнемогают все, хоть смерть разит не всех. Гусей и кур лисицы не вкушают, И горлицы друг друга убегают. Нет более любви в лесах и нет утех. Глас добродетели сам хищный Волк стал слушать, Исправил наконец и Волк свой грешный век И стал он добрый человек; Но отчего?— Не хочет боле кушать. Сбирает Лев совет и говорит: «Друзья! Конечно, за грехи несчастье нам такое. Чтоб отвратить толико время злое, Кто всех грешней, хотя б то был и я, Тот должен искупить все общество собою, Тот должен умереть за общество один, И будет славный он по смерти господин Доволен бы я был моей судьбою, Когда б грешнее всех я был: Я жизнию б народ звериный искупил. И имя было бы мое всех львов слышнее. Я признаюсь, и я не без греха, Едал я и овец, едал и пастуха, Но я неужто всех грешнее? Пусть всяк, подобно мне, открыв смиренный дух, Покаяся, грехи свои расскажет вслух». — «Великий государь,— Лисица возглашает,— Ты праведен и милосерд всегда; Твоя священна лапа иногда Овец, любя, тазает; Но что же это за беда? Что их изволишь кушать — То честь для подлости такой: Они на то и созданы судьбой. Нет, слишком совести своей изволишь слушать, И также нет греха Терзать и пастуха; Он из числа той твари пренесносной, Которая, не знаю почему, Во гордости, зверям поносной. Не ставя меры своему Уму, Себе владычество над нами присвояет И даже и на Льва с презрением взирает». Известно, ежели кто вступится за Льва, С тем будут все согласны; Итак, Лисицыны слова Казались всем и правы и прекрасны. Не смели также разбирать Грехи волков, медведей строго, И словом то сказать, Кто был драчун хотя немного, Тот был и праведен и свят. Кто силен, никогда не будет тот повешен. Но вот валит Осел, преглупый пустосвят, И говорит: «Я много грешен! Однажды вечером я близко шел лугов, Монастырю луга принадлежали; Не видно было там монахов, ни ослов, Они все спали. Я был один, и был тому я рад. Трава младая, случай, глад, А более всего черт силен; Вводить ослов во грех Черт в вымыслах всегда обилен: Приманкою там многих он утех Мне пакости настроил, Я весь монашеский лужок себе присвоил И травки пощипал...» — «В тюрьму осла! — вдруг весь совет вскричал,— Его-то нас губѝт ужасно прегрешенье: Есть ближнего траву! о, страшно преступленье!» И, чтоб злодейства впредь такие отвратитъ, Травы для защищенья, Осла повелено казнить Погибели для отвращенья. И у людей такой же нрав: Кто силен, тот у них и прав.
ДУБ И ТРОСТЬ
Дуб гордый, головой касаяся до неба, На гибку Трость смотрел с презреньем с высоты, «Какая,— говорит он ей,— в тебе потреба? Пастушьей простоты Игра и шутка, Бывает из тебя лишь только дудка; Из ветвий же моих полубогам венцы Сплетаются, победы их в награду. Героям я даю отраду; А ты — утеха ты барана иль овцы. Творение, презренно целым миром, Что дует, ты всему покорная раба; Ты даже спину гнешь пред слабеньким Зефиром, А мне ничто Бореева труба». Как водится пред знатным господином, Пред силой коего все — мелкая черта, Трепещущая Трость, не разевая рта, Почтенному дубовым чином, Чтоб лишних избежать сует, Дает нижайшими поклонами ответ. Но вот, нахмуря брови черны И ветрену Борей разинув хлябь, С дождем мешая пыль, кричит: «Все бей, все грабь! Все власти лишь моей, все быть должны покорны!» Тирану этому уклончивая Трость, Опять согнув хребтову кость, Покорно бьет челом, ему упавши в ноги. Не прикоснулася Бореева к ней злость; Безвредно ей он мчится по дороге Туда, где крепкий Дуб стоит; Он ждет и от него поклона, Но Дуб от спеси лишь кряхтит,— Не хочет Дуб нести Бореева закона. Сильнее ветер там, где более упор; И гневаться Борей безмерно скор: С такою яростью на Дуб упрямый дунул, Что с места он его и с корнем ссунул.